Ряд с лошадьми нашелся ближе к окраине базара. Несколько загонов, вбитые колья, к ним привязаны коняги всех мастей — от заморенных кляч до резвых, лоснящихся скакунов.

Я прошел вдоль, приглядываясь. Нужна была не выставочная картинка, а рабочая лошадка. Чтобы выносливая, но и резвая — вдруг откуда выскочить придется.

— Эй, казачонок, — окликнул меня рыжеватый мужик. — Лошадку ищешь?

— Ищу, — кивнул я. — Только не клячу.

Он довольно хмыкнул и вывел из-за спин других коней гнедую. Крупная, сухая, с крепкими ногами, внимательные глаза, уши шевелятся, ноздри дышат ровно. Я провел ладонью по шее, заглянул под хвост, посмотрел на копыта. Возраст, по зубам, средний, не старая. Спина ровная, холка не завалена.

— Сорок пять, — сразу объявил хозяин, даже не моргнув.

— Сорок, — отрезал я. — И то много. Седло, подпруга, уздечка, недоуздок и торба — в придачу.

Мы поторговались еще немного, для приличия. В конце концов сошлись на сорока двух рублях уже со всем добром. Я вытащил кошелек, отсчитал деньги, спрятал кошель обратно за пояс и коротко хлопнул гнедую по шее.

— Ну, Ласточка ты, или как тебя тут звали раньше… — пробормотал я. — Теперь вместе будем лямку тянуть.

В этот момент сбоку мелькнула какая-то тень.

Кто-то легонько толкнул меня в бок, а через секунду у пояса стало подозрительно пусто. Я обернулся. Мелкий шкет лет двенадцати уже несся между людьми, а в руке у него мой кошелек.

— Стоять! — рявкнул я.

Пацан только оглянулся через плечо, да и то на бегу, и нырнул в просвет между навесами. Я рванул за ним, но не сломя голову. Между лавками становилось теснее. Гул базара остался позади, я выскочил на пустую улицу. Шкет мелькал впереди, то пропадая за углом, то снова показываясь.

«Ведет, собака», — подумал я, не очень стараясь сократить дистанцию.

Он свернул в узкий проход между сараями. Сырые стены, выбоины, под ногами мусор, пустые бочки, старая телега. Я шагнул в подворотню и сбросил скорость. Что-то здесь было чересчур тихо. Шкет исчез.

Зато впереди, из тени, вышли двое. Оба широкие в плечах, рожи помятые, глаза злые. У одного на щеке старая зарубка, у второго — толстая шея, как у быка. Одеты по-простому, но ножи на поясе не скрывают. Тот, что со шрамом мне кого-то напомнил.

Сзади, по камням, послышались торопливые шаги — кто-то заходил мне за спину. Запах сырости, пота и какой-то кислятины ударил в нос.

— Ну что, малахольный, — осклабился тот, что со шрамом. — Потерялся?

Я медленно развернулся так, чтобы видеть и их, и проход позади. Шкет уже стоял у выхода, переминаясь с ноги на ногу, но теперь никуда не спешил.

— Кошелек верните — и разойдемся, — спокойно сказал я.

— Слышал, Ленька? — бык заржал. — Не злопамятный он.

— Ага, — усмехнулся тот. — Ты нам деньги отдашь и что у тебя еще имеется. Считай, повезло.

Он сделал шаг вперед, пальцы легли на рукоять ножа.

Я вздохнул. Прямо учебник по уличному разбою, глава третья: «Подворотня, трое на одного».

— Ребята, — сказал я, — последнее предложение.

— О, слышь, он еще и торгуется, — хрюкнул бык. — Чтоб тебя черт побрал, пацан, давай показывай, что еще есть, пока зубы целы.

— Ладно, — сказал я, будто сдался. — Спокойно, сейчас покажу.

Я медленно поднял руки, делая шаг назад.

Чуть-чуть, на полшага, чтобы двое спереди почти в линию встали, а третий сзади еще не достал.

— Вот, — сказал я, засовывая обе руки за пазуху. — Смотрите, что есть.

Руки дернулись резко. Два метательных ножа появились в руках из сундука. Первый полетел в шею тому, что со шрамом. Он только успел вытаращить глаза, когда сталь вошла под кадык. Второй ушел следом в грудь быку, чуть левее сердца.

Тот по инерции еще шаг сделал, будто собирался схватить меня, потом вдруг сел на землю, уставившись на торчащую из груди рукоять.

Шкет у выхода дернулся — и, не разбирая дороги, рванул прочь.

Сзади как раз подбегал третий. Я слышал его шаги еще до броска. Пока он тормозил, пытаясь понять, что случилось, я разворачивался. В момент разворота в моей правой руке уже был револьвер. Ствол уткнулся ему в грудь. Расстояние смешное: два шага — и он уткнется в меня.

— Стоять, ублюдок, — сказал я.

Он замер, тяжело дыша. Глаза бегали — на меня, на лежащих, на дуло револьвера.

— Убери… — выдавил он. — С ума сошел, пацан? За такое и тебя…

— Мордой в землю, руки за голову, — рявкнул я, поведя стволом.

Он лег. Выполнил приказ — от страха после смерти подельников, видать. Пальцы сцепил на затылке, как я и велел.

— Кто такие? — спросил я. — Имя, прозвище, кто старший?

Он молчал, стиснув зубы. Я достал кинжал и всадил ему в бедро. Он дернулся, хотел было повернуться.

— Лежать, сука, — прошипел я. — Последний раз повторяю вопрос. Кто такие? Имя, прозвище, кто старший?

Он сглотнул. Посмотрел на шрамированного, который уже лежал и испускал дух. На быка, что судорожно хватал воздух, руками цепляясь за рукоять ножа, но так и не решаясь вытащить.

— Они… — прохрипел он. — Ты их…

— Они сами, — отрезал я.

Повисла пауза.

— «Малина» наша… — выдавил он наконец. — За кузницей, знаешь, где старая артельная? Там, за двором, амбар каменный. Под ним подвал. Там хозяин, он нас на базар определил. Велел казаков стороной обходить, да вот не свезло.

— Хозяина как звать? — уточнил я, не опуская револьвера.

— Матвей он, Матвей Жмур, — дернулся плечом. — Я больше ничего не знаю, клянусь.

Клятвы его мне были до лампочки, но про амбар я запомнил: за кузницей, каменный, с подвалом.

— Слушай, а я того, со шрамом, вспомнил, — сказал я. — Это вы батю моего убили летом, три месяца назад. На тракте в Пятигорск. Верст десять отсюда будет.

— Ты, пацан, не путай, — выдавил он. — Я там не был. С чего ты взял…

Я пнул в раненое бедро. Он зашипел, сжал зубы.

—