Он усмехнулся краешком рта.

— Рассказывал, — дед выпустил струйку дыма, — как наши казаки по всяким там ихним землям шастали. Французскую кавалерию гоняли и в хвост и в гриву. И командование армии русской казачков на самые сложные участки бросало. А вот французы энти, против нашего брата польских уланов кидали. Бедовый, и отчаянный народ эти пшеки, Гриша.

Он усмехнулся краешком рта.

— И резались славяне меж собой, уже не в первый раз за чужие интересы. И для брата казака нашего, Гриша уланы те почитай были самым сложным противником. Вот и мотай на ус.

Я подумал, что и в моем времени все осталось на своих местах.

— Вот, как война с французом кончилась. Тогда прадед мой вернулся с Грузии и посадил яблони те.

«Да, дела…— подумал я, — оказывается у садов тех история длинная. И, по совести, надо их обязательно до ума довести. Так и для живых хорошо и память предков не сотрется!»

— Чего задумался, внучек, давай уже ступай спать, завтра поди дел опять невпроворот!

— Да дедушка, ты прав! Дел предстоит немало!

Глава 23

Ноябрьские встречи

Наступило 25 ноября 1860 года. Градусника у нас, понятное дело, нет, но по ощущениям днем градусов пять тепла. Ночью уже прихватывает всерьез: по утрам земля звенит коркой. Зима подбирается. Скоро можно будет ледник набивать.

— Гриша, — сказал дед за завтраком, — Семен Тарасов заглядывал, пока ты вокруг станицы носился.

— Чего хотел?

— Просил, чтобы ты сегодня зашел, коли получится.

— Случилось что?

— Не похоже. Поговорить, видать, хочет.

— Добре. Схожу, мне не трудно.

К обеду я уже шел к дому Тарасовых.

— Здорово дневали, хозяева! — крикнул я.

Выглянул Семен.

— Слава Богу, Гриша, — кивнул он. — Проходи в хату, поджидали тебя.

— Марфа! — окликнул хозяин в сторону избы. — Гостя встречай.

На пороге показалась казачка средних лет: румяная, в чистом переднике, с внимательным, добрым взглядом.

— Ох, батюшки… — всплеснула руками. — Проходи, проходи.

Устинья стояла у печи, с рушником в руках. Щеки розовые, глаза живые. И главное — взгляд уже не тот затравленный, что был раньше.

— Здорово живете, Устинья, — сказал я, улыбаясь. — Как здоровьице?

— Слава Богу, Григорий, — ответила она и чуть смутилась.

— Садись, Гриша, садись, — засуетился Семен. — Марфа, неси на стол.

Пока хозяйка хлопотала, Семен заговорил, будто давно готовился.

— Мы тебе, Григорий, спасибо сказать хотим, по-человечески. Ты, может, и не понимаешь, какое дело для нашей семьи сделал.

Он глянул на дочь, потом снова на меня.

— Дядька Семен, будет вам, — отмахнулся я. — Говорено уже: старое поминать не станем.

Марфа поставила тарелки, хлеб, кружки. Мы принялись за щи. И тут в дверях показался еще один гость.

Высокий, плечистый парень, лет под двадцать, может, чуть больше. Темно-серая черкеска, волосы приглажены. Вошел — и на полшаге запнулся, увидев меня.

— А вот и Егор наш, — оживился Семен. — Леднов. Из Боровской. Жених Устиньи.

Парень кивнул.

— Здрав будь, казачонок, — сказал он. — Слыхал про тебя.

— И тебе поздорову, Егор.

Устинья улыбнулась — тихо, но так, что сразу ясно: за спиной у нее теперь есть опора.

— В общем так, Григорий, — продолжил Семен. — С Егором уговорились: осенью будущей свадьбу сыграем.

— Ну и слава Богу, — сказал я искренне. — Пусть у новой семьи все сложится.

Егор чуть подался вперед.

— И от меня благодарность прими, Григорий, за спасение моей суженой.

— Ладно вам, — махнул я рукой. — Мира вашему дому.

Посидели еще немного, поговорили о хозяйстве, о предстоящей зиме. Когда я поднялся уходить, Марфа сунула мне в руки узелок.

— Возьми, сынок. Игната Ерофеевича угостишь. И поклон от нас большой.

— Заходи, Григорий, — добавил хозяин. — И на свадьбу вас с дедом позовем.

— Спаси Христос, дядька Семен.

Вышел во двор — и на душе стало спокойнее. Хорошо, что Устинью пристроили. После того, как у горцев побывала, иной раз и родня нос воротит. А тут, гляди, по-людски все вышло.

От Тарасовых я намерился заглянуть к Колотовым. По пути заскочил в лавку: взял сахарную голову, отрез ситца, чая душистого да кусок мыла.

Во дворе Колотовых увидел хозяйку.

— Здорово дневали, Пелагея Ильинична.

Пелагея стояла в черном платке. Лицо утомленное, но глаза живые — значит, главное уже выревела раньше.

— Слава Богу, Гришенька, — сказала она. — Проходи в дом.

В хате было чисто. Печь топилась, а детей почему-то не видать — убежали, наверное, куда-то. Я снял папаху, сел на край лавки.

— Как поживаете, Пелагея Ильинична?

Она только плечами повела.

— Спаси Христос. Твоими молитвами, Гришенька. Жить-то надо… детей поднимать.

Я кивнул и подал узел.

— Вот гостинцы вам. Приберите, хозяюшка.

— Ну зачем ты…

Я положил на стол пять рублей серебром.

Она сразу напряглась.

— Это еще что такое?

— Пелагея Ильинична, — сказал я спокойно. — Берите. И отказываться не вздумайте. Не обижайте.

Она тяжело вздохнула, покачала головой. Я поймал себя на том, что голос срывается, и заставил постарался говорить ровно.

— Если бы не Трофим, меня бы сейчас просто не было. Поэтому деткам его помочь это святое.

Она опустила глаза. Я подтолкнул монеты к ней. Пелагея долго молчала.

— Трофим… — тихо сказала она. — Эх…

Помолчала и наконец взяла деньги. Внутри этой сильной женщины видимо шла борьба. Не укладывалось у нее в голове, что по сути дела обычный казачонок подросток, не так уж сильно по возрасту отличающийся от ее собственных детей проявляет такое участие в ее жизни. И не только на словах но и на деле.

— Ладно. Коли настаиваешь — лишними не будут. Приодену мальчишек к зиме.

— Вот и добре.

Я поднялся, одел папаху.

— Ладно, Пелагея Ильинична, — сказал я. — Не буду больше от дел отвлекать. Если какая нужда будет, всегда говорите. И не тяните с этим, я от своих слов отказываться не собираюсь.

— Спаси Христос, Гришенька, — ответила она.

* * *

От Колотовых до дома добрался, когда уже был час дня. Подходя к нашему двору, заметил Якова: шел навстречу, вел под уздцы коня.

— Здорово дневали, Яков Михалыч! — улыбнулся я.