— Да кто их разберет, — дед дернул плечом. — Газеты одно пишут, в канцеляриях другое, а на месте третье выходит. Но одно знаю: коли кого переселяют — значит кому-то место освобождают. А в землю эту и свои, и чужие вцепятся. Не спокойно будет, Гриша. Сразу тебе говорю.

— Так что, хлопец… хай пока у нас тихо. А там Бог даст — сладится.

У меня в голове сложилась картина: новые войска, новые начальники, злые горцы, которых гонят, купцы и дельцы, что на всем наживаются. И где-то рядом — наши яблоневые сады и амбар, о котором я пока только мечтаю.

— Пойдем домой, — сказал я наконец. — Сладится.

— Пошли, казак, — усмехнулся дед и легко хлопнул меня по плечу.

Шашка на боку глухо качнулась, напоминая: теперь за каждый шаг отвечать придется по-взрослому.

Дома нас уже ждали.

Аленка давно убежала хозяйством заниматься. Сейчас с порога глянула на мою шашку, и искренне улыбнулись.

— Ну, казак Григорий Матвеевич… поздравляю, — только и сказала, сделав учтивый поклон, немного шуточный.

Дед стянул сапоги в сенях, плюхнулся на лавку, потянулся к трубке. Помолчал, пока я умывался, хлебал суп, и лишь потом заговорил — уже по делу.

— Ладно, Гришка, — выдохнул он. — Раз сам наказной атаман тебе бумагу дал, ты теперь, почитай, вровень с казаками становишься. Гляди только — с умом. Все с умом делай, внук.

Дед перевел взгляд на Аслана. Тот как раз входил в горницу, руки о холстину вытирал — видно, слушал снаружи.

— Заходи, джигит, — махнул ему дед. — Разговор у нас семейный будет. Коли ты уже нам человек не чужой.

Мы расселись вокруг стола. Аленка пристроилась ближе к печи, но уши, понятно, на нашей стороне. Машка вообще глазами хлопает, как совенок.

Дед постучал костяшками по столешнице.

— Ты, Аслан, вот что… — начал он. — Не первый день под нашей крышей живешь. В бою с Гришей рядом стоял. Я к тебе пригляделся. Муж ты достойный. Червоточины не приметил. Только время нынче такое: мало шашкой махать да порох жечь — уклад соблюдать надо. А коли ты и вправду осесть на земле этой хочешь, да породниться с родом нашим… вопрос веры во главе угла.

Аслан чуть побледнел, но глаз не отвел.

— Дед Игнат, — сказал он негромко. Помолчал миг, будто подбирал слова.

— Мать моя, царство ей Небесное, была из казачек. В православной вере воспитана. А то, что ее силком в полон увели в юности, — не ее вина. Отец мой был мусульманин. Я его уважаю, и матушку мою он любил. Как они сошлись — мне не ведомо. Их обоих уже нет. В ауле, который я с детства домом считал, мне не рады. Братья по отцу полукровкой зовут… да не в крови тут дело, — он стиснул челюсть. — Жадность. Не хотят, чтобы я главным наследником стал, как старший сын.

Он чуть перевел дыхание и продолжил ровнее:

— Я много думал. О мести… о семье… о вере. От вас за это время я только добро видел. И впервые в своей жизни узнал, как жить в настоящей семье.

В хате стало тихо. Даже печь, казалось, потрескивать перестала.

— Поэтому хочу принять веру предков моей матери. Христиане и мусульмане — люди книги. И в Коране и Библии общего очень много. Кому нужно людей с разной верой лбами сталкивать — я не ведаю. Началось это давно и, видно, скоро не кончится. Но если мне предстоит выбирать между семьей и верой… я выбираю семью. И веру готов сменить. Чтобы и перед Богом, и перед людьми, и перед собой быть честным.

Аслан поднял голову.

— Если станичники не прогонят меня… прошу принять меня в вашу веру. И еще прошу руки Алены. Машеньку стану воспитывать, как дочь родную. А даст Господь — Алена мне и сыновей народит.

У Аленки ложка выскользнула из пальцев и звякнула о миску. Она вспыхнула, но взгляд не спрятала.

Дед встал. Обошел стол и остановился напротив Аслана. Смотрел долго, пристально.

— Значит, решил, — хмыкнул Игнат. — Это правильно.

Он положил ладонь Аслану на плечо.

— Крещение — дело не шуточное. Батюшку позовем, потолкуем. Он разумнее нас скажет — как и когда. Ты ему все расскажешь… может, и родственников по матери сыщем, если живы.

Потом дед повернулся к Аленке.

— А ты что скажешь, внучка? Силой тебя никто замуж не спроваживает.

Она сглотнула, вытерла руки о передник.

— Я… не против, дедушка, — выговорила наконец. — Раз Аслан… и коли ты благословишь — я согласна.

Дед кивнул. Перекрестился неторопливо.

— Ну, ежели так… значит, по уму сделаем. Сначала вопрос крещения решим. Потом — помолвка. А свадьбу… — он прищурился, прикидывая, — на осень следующего года. После жатвы, ближе к Покрову. До той поры у вас время будет друг к другу присмотреться.

Он протянул руку Аслану. Тот крепко пожал.

— Слово держать умеешь, джигит?

— Умею, — спокойно ответил Аслан.

— Тогда считай, что заручились, — подвел итог дед. — Остальное батюшка лучше ведает.

Аленка всхлипнула — и тут же улыбнулась. Машка зашептала ей что-то в ухо, но та только отмахнулась. Статус у девушки теперь другой: не вдова, а невеста. А это в станице значит немало.

Под вечер, когда шум в хате улегся, дед по обыкновению выбрался на завалинку. Я, понятно, за ним.

Воздух стоял сыроватый, ноябрьский. С площади еще доносился гул — обсуждали новости, награды, будущие перемены.

— Сядь, Гриша, — сказал дед. — Побалакаем.

Он не спеша набил трубку, запалил, втянул дым. Потом сказал:

— Гляжу на тебя, внучек, и думаю: шустро жизнь повернулась. Еще недавно под ногами путался, а теперь — взрослым, почитай, признали. И не кто-нибудь, а сам наказной атаман бумагу дал.

Дед выпустил клуб дыма, посмотрел в темноту, куда улица уходила.

— Ты лихо взял… только не всегда так просто будет. То варнаков нашел, то горцев спеленал. На каждого доброго воина другой найдется — еще добрей. И врагов своих, Гриша, недооценивать нельзя.

Я молча кивнул.

— Мой прадед двоюродный выходит, Семен Прохоров, — продолжал Игнат, — с французом воевал. Они на Дону жили. Наши то терские линейные тогда стояли в Грузии против турок, да персов. А вот донцы лихо рубились. Французов тогда гнали… аж