которые хлынут через Атлантику в самом скором времени. Выпуск «шерманов» нарастает, на Пиренейском полуострове и на северо-западе Африки их уже до трех тысяч, и англичанам в Персию и Индию поставлено не меньше, если не больше. Так что против нас воюет более шести тысяч средних танков, еще три тысячи легких, уйма другой бронетехники — и это не считая того парка, что находится в формируемых дивизиях. А там по штату на каждую полностью моторизованную пехотную дивизию приходится один полнокровный танковый батальон. На каждую дивизию по сотне танков, мой фюрер, а их не менее полусотни, и полтора десятка чисто танковых дивизий по три сотни машин в каждой. И как только эта орда окажется высаженной на континент, она сметет нас. И наше счастье в том, что большая часть этих соединений еще «сырая», их нужно доводить полгода, не меньше. А у нас двадцать четыре дивизии относительной боеспособности, и девять отведено в тыл на переформирование.

— Вы не ошибаетесь, Хайнц? Полсотни моторизованных дивизий это очень много, ведь каждая из них по количеству танков равняется панцер-дивизиям? Я ведь вас правильно понял, фельдмаршал?

— Да, мой фюрер, это так — у них нет в армии лошадей и очень много бензина, невероятно много. Производство автомобилей до войны было в два с половиной миллиона в год, против наших пятисот тысяч, и ста тысяч у русских. Сейчас американцы поставили большевикам прорву автомашин, много больше, чем те сами выпустили. Вот почему большевики стали действовать столь резко — у них появились мощные танково-механизированные объединения, которые крошат наши панцер-группы.

«Отец панцерваффе» перевел дыхание — его напористость и убежденность принесли результат. Гитлера покинула эйфория, он остановился напротив фельдмаршала, и тот тихо довершил сказанное:

— Мы еле удерживаем восточный фронт, и я боюсь представить, что будет, когда англо-саксы вломятся в Средиземное море через тот пролом на месте «Гибралтарских ворот», которые они уже вынесли. Пока не все потеряно, надо перебросить наши лучшие соединения, и нанести по американцам удар страшной силы. На это наступление наших резервов еще хватит. Пока есть самолеты, пока идет по нарастающей линии выпуск «леопардов» — нужно бить, мой фюрер, бить что есть сил, наступать немедленно, не давать американцам времени. А на восточном фронте, сцепив зубы, держаться изо всех оставшихся сил. Даже если придется немного отступить, ничего страшного — пойдут дожди, и в грязи много не навоюешь. Выиграть время до наступления морозов — и успеть разгромить американцев, пока те не научились толком воевать. И англичан с русскими в Персии — это наш единственный шанс покончить с войной. Если не успеем, нас раздавят!

Последние слова подействовали на Гитлера, он ухватился пальцами за отвороты мундира. Впился взглядом, смотрел не мигая. И тихо произнес, настолько тихо, что пришлось напрячь слух.

— Вижу, вы меня не обманываете, Хайнц. Хорошо, я снова прислушаюсь к вашим советам, они всегда приносили пользу. Вы принесли папку с бумагами — это ваши соображения по нынешнему моменту?

— Так точно, мой фюрер. Думаю, если мы поторопимся, то сможем нанести англо-саксам страшное поражение, от которого они будут долго приходить в себя. А мы выиграем время, столь нужное для нас…

Именно две с половиной тысячи построенных транспортов типа «Либерти» позволили странам антигитлеровской коалиции получать американскую помощь практически бесперебойно. Каждое такое судно могло перевезти разом почти три тысячи джипов или тысячу грузовиков, две с половиной сотни средних танков или полутысячу бронетранспортеров, либо триста тысяч 105 мм гаубичных, или вдвое больше трехдюймовых снарядов…

Глава 6

— Ты только не дергайся, Лаврентий Палыч, слишком к тебе много вопросов накопилось, разобраться надо во всем тщательно.

Всесильного еще час назад генерального комиссара госбезопасности скрутили быстро, со сноровкой бывалых унтер-офицеров старой армии, прошедших не одну схватку с австрияками и германцами. Да и не могло быть иначе — георгиевские кресты за «красивые глаза» просто так не давали, а у Буденного (еще сражавшегося с японцами в Маньчжурии), полный бант из четырех крестов, как и у Тюленева, оба в драгунах служили, три креста у Тимошенко, тот в конно-пулеметной команде отвоевал. Да и Кулику крест не просто так был даден, такая же заслуженная награда. А в гражданскую войну их бы и слушать не стали бывалые красноармейцы, если бы всем своим нутром не ощущали, что краскомы у них люди заслуженные, опыта и храбрости не занимать, за такими в огонь и воду можно пойти — тогда все на авторитете зарабатывались, потому и побеждали. А с горлопанами тогда разбирались быстро, или в кашевары в восемнадцатом году переводили, либо в «расход» пускали безжалостно, чтобы перед глазами не мельтешили.

— Ты чего это Семен Михайлович, шею не дави…

Побагровевший Берия прохрипел, не в силах вырваться из удушающего захвата шестидесятилетнего маршала, в то время как Тимошенко уже сноровисто связывал наркому за спиной руки запасливо припасенным шнурком, а Кулик сноровисто охлопывал, извлекая из кителя абсолютно все, от бумаг и документов, до маленького браунинга из кармана брюк.

— Вот и ладненько, — Буденный ослабил захват, комиссар госбезопасности судорожно глотнул воздуха, затравлено посмотрел на стоящих рядом с ним маршалов, уже сообразив, что происходит.

— Почему меня под арест берете, без санкции?

— Она не нужна, Лаврентий, — Кулик хмыкнул, и пояснил с ухмылкой. — Идет война, но формальное соблюдение законности имеется — Государственный Комитет Обороны является высшей властью в стране, а его постановление перед тобой, за соответствующими подписями. Вот мандат, можешь глянуть, сам на нем полчаса тому назад расписался как Верховный главнокомандующий. Или ты считаешь, что у меня нет такого права?

Кулик вытащил из нагрудного кармана бумагу, развернул ее перед арестованным наркомом. Ответа не последовало, Берия даже отвел взгляд от развернутой перед его лицом бумаги. Формальности были соблюдены — после перечисления двух десятков фамилий «ответработников» НКВД. Подлежащих немедленному аресту как изменивших Родине, ниже стояли все три подписи — маршала Кулика, секретаря ЦК Жданова и председателя СНК Молотова. Последнего даже уговаривать не пришлось — наскоро просмотрев папку с бумагами, «Вяче» тут же размашисто расписался, ручка чуть подрагивала в пальцах. И так искоса посмотрел на Жданова, что стало понятно, что они сговорились намного раньше. После предсовнаркома тут же дал санкцию и Вышинский, его заместитель, и по совместительству председатель Юридической комиссии при СНК и ЦК, курирующей наркоматы внутренних дел и юстиции, прокуратуру. Подпись Горшенина, возглавлявшего последнее