— Руки вверх! — повторил Кудрявцев с правой стороны машины.

Память Соколова в одну секунду вернула мне лето сорок четвертого года. Ликвидацию группы немцев, пробивавшихся из окружения после разгрома в операции «Багратион».

Там тоже был лес. И немцы — оборванцы похлеще этих гопников. Только их было больше и перли они напролом, отчаянно, пан или пропал. Мы, сотрудники СМЕРШ Третьего Белорусского фронта участвовали в облаве вместе с полком НКВД, и здесь уж никакой оперативной игры, самый настоящий армейский бой. Там я оказался легко ранен, заработал красную нашивку на китель. А здесь что будет?

Между прочим, мотор ЗИСа был не выключен, грузовик фырчал и мелко трясся. И пространство в свете фар казалось сценой.

— Продал? — вдруг злобно выкрикнул один из трех статистов. — Продал, с-сука⁈

И так мгновенно выхватил наган, что я даже изумился. Конечно, я был наготове, но Кудрявцев успел раньше. ТТ в его руках дважды гулко бахнул и сверкнул огнем.

Не знаю, куда целил старлей, но владелец нагана как стоял, так мешком и осел наземь, и сразу ясно было, что он убит наповал.

— Засада! — взвизгнул один из двух уцелевших и дал деру. Второй дернулся, запнулся — видать, его отчаянно разрывало: что делать⁈

И страх победил. Налетчик рванул в другую сторону от первого. А здоровенный детина вдруг зарычал как-то по-звериному и рванул на Семеныча.

Тут оплошал Кудрявцев, почему-то промедлив с выстрелом, зато успел я. Тоже дуплет из «Вальтера» — строго по ногам. Одна пуля точно пробила правое бедро, вторая вроде бы задела, но вскользь. А в правой руке у этого гада мелькнуло лезвие.

— Беги! — отчаянно вскричал Кудрявцев. — Беги, дурак!

И спустя секунду вновь грохнул выстрел из ТТ.

Но разъяренный бандит успел сделать смертельный выпад. Лезвие ножа воткнулось в грудь остолбеневшего завсклада.

Еще выстрел — и убийца рухнул. Вернее, рухнули оба. И убийца, и убитый.

В том, что завсклад убит, я не сомневался. Тело еще дергалось в агонии, но все было кончено.

Кудрявцев ошеломленно смотрел на трупы. Потом взглянул на меня:

— Товарищ майор… Я не хотел! Черт знает, как это вышло. Вроде бы по конечностям стрелял…

Я лишь рукой махнул:

— Ладно! Не стоит никогда морочить себя тем, что не сбылось. Исходи только из того, что есть.

Я нагнулся к телу Семеныча, окончательно расставшемуся с жизнью. Тот самый испанский стилет, про который он говорил! Похоже на правду. Сказал — и получил. И похоже на уже знакомую картину.

Так я и докладывал назавтра на совещании у Лагунова:

— Не знаю, что скажет экспертиза, но я уверен, что именно этим кинжалом был убит Христофоров. И что ликвидированный нами тип был сам штатный ликвидатор бандподполья. Киллер, иначе говоря.

— То есть? — переспросил полковник. Покровский тоже сдвинул брови в непонимании.

— То есть «убийца» по-английски, — я усмехнулся. — Я же американский агент.

— Тоже верно, — согласился Лагунов. — Осваиваешь английский?

— Так я еще в Германии неплохо научился. Американцев и англичан отличу по произношению.

Это правда. Здесь во мне сплелись века двадцатый и двадцать первый. И в академии ФСБ не успокоились, пока не дотянули наш английский до уровня «уверенный пользователь», и Соколов в Германии зря время не терял, практикой выучился сносно болтать на бытовом уровне.

— Очень хорошо. Ну что ж, подведем итоги! Слушаем, Соколов.

— Конечно, я нарочно крикнул про милицию. И не стал догонять тех двух. Теперь попробуем представить себя на месте Суркова…

Тут Покровский не преминул вставить свои пять копеек:

— Ты уверен, что это нападение с ведома Суркова? А если это просто их бандитская артель на четверых?

— Да вряд ли, товарищ подполковник. Во-первых, сам покойник признался…

— Покойник — это завбазой? — перебил Лагунов.

— Да. Он сказал, что все с ведома комроты. Но во-вторых, предположим, что соврал. Хотя это почти нереально. Но допустим. Что это меняет? Только в сторону упрощения. Те двое затаятся. Или постараются сбежать… Но посудите сами, в это не верится. Поэтому рассматриваем версию: те двое прибежали к Суркову, доложили, что попали в милицейскую засаду. Пока на трупах нет никаких примет, но он же понимает, что в милиции не дураки, там быстро поймут: нападавшие, скорее всего, были из военно-строительного батальона. Следовательно, он прикажет им исчезнуть, а от возможного следствия будет отбиваться малой кровью. Да, мол, недосмотрел, недоучел… Кстати говоря, он должен будет официально заявить комбату о дезертирстве этих четверых. По крайней мере, о самовольной отлучке.

— Должен! — перебил Покровский. — Должен — не значит сделает.

— Вот это и проследим, — вмешался полковник. — Будет заявлено о дезертирстве, или нет. Если нет — значит, и Проценко в деле.

— Да сто процентов, товарищ полковник! — убежденно заявил Покровский. — Чтоб этот жулик не знал? Да я уверен!

— Твоя уверенность — не доказательство, — сухо отметил Лагунов. — Вернее, наша. Потому что я с тобой согласен. Ну да ладно! Пока это второстепенно. Сейчас нам даже выгодно их не шевелить. Пусть думают, что милиция на месте топчется… Что, Соколов? — спросил он, заметив мою легкую гримасу.

— Боюсь, товарищ полковник, что у них и в милиции свои «кроты» могут быть.

— Теоретически возможно, — спокойно согласился Лагунов. — Но не надо бояться неприятностей, которых еще нет. Придут — подумаем, бояться или нет. А пока время для решений у нас есть. Прошу внимания, товарищи офицеры! Вот что я намерен вам доложить.

И чуть усмехнулся, давая понять свое к нам начальственное расположение. Мы, конечно, выразили на лицах почтительное внимание.

И полковник поведал нам, что лично пообщался в недрах Обкома и Горкома ВКП (б) с несколькими высокопоставленными партийцами, недавними подпольщиками здесь, в Пскове и окрестностях (Псковская и Великолукская области были созданы лишь после освобождения, в 1944 году, а до того территории входили в Ленинградскую область). Разговор, по словам начальника, был «самый доверительный, конфиденциальный». Говорили о Маслове как о члене подпольной организации. Отзывы, естественно, разные, но общее резюме таково: действовал дельно, толково. Хладнокровно. Был полезен. Но…

Вот это «но» партийцы ощущали, а выразить могли с трудом. По роду занятий они, конечно, обязаны были разбираться в людях. Однако, быть профессиональными психологами у них просто не было времени. Так вот: они чуяли в Маслове нечто не то. Некую отстраненность, что ли. Замкнутость.

Один из собеседников, секретарь Горкома, прямо-таки разволновался, когда начальник Управления поднял эту тему. Взяло за живое.

— Слушай, Николай Михайлович! — воскликнул он.

Они по-товарищески были на «ты».

— Слушаю, — невозмутимо ответил полковник.

— Ты точно в корень целишь… У вас что, возникли основания для