Как всегда, я проработал детали, а часа через полтора прибыл сияющий Кудрявцев.

— Владимир Палыч! Все получилось! Договорились!

— Докладывай.

Боровков позвонил свояку. Жестко сказал: сегодня вечером, и никак иначе. Без вариантов. Слышно было, как в трубке взволнованно забухтело, но надзиратель тупо стоял на своем. Либо так, либо никак. Договорились. Нынче вечером. Уже в темноте.

— Где? — спросил я. — Покажи на карте.

Развернули карту Пскова.

— Вот, — показал старлей на квартал неподалеку от вокзала. — Вот тут дворик такой. Это все руины. Вот тут подворотня, такой тоннель небольшой. Боровкова я проинструктировал.

— Понял. Разумно. Смотри: нам надо туда прийти за полчаса до встречи. Нет! Минут за сорок. Все аккуратно просмотреть. Отходные пути. Не упустить его случайно.

— Понял, Владимир Павлович.

— И чтобы ни звука никому. Это, надеюсь, ясно?

— Да что вы, Владимир Павлович! Да железно!

— Готовься.

Мы прибыли на «точку» почти за час. Быстро сгущались сумерки. Место на самом деле жутковатое: квартал полуразрушенных зданий, окаймлявших запущенный, захламленный двор. Совершенно безлюдно, народ как будто побаивался заходить сюда.

Бесшумно, словно тени, мы прошлись по развалинам. Свояки должны были встретиться у подворотни, пройти через нее во двор, где и произойдет обмен «письмо — деньги». Все это было обговорено.

Я определил места для себя и Кудрявцева:

— Смотри: ты будь вот тут. Жди, когда они войдут во двор. А я подстрахую у входа, вот здесь.

И показал на зияющий тьмой дверной проем у самого входа в подворотню. План такой: когда эти двое встретятся, и Боровков пригласит Синельникова во двор, я должен незаметно выйти из засады, заблокировать подворотню. Ну, а как войдут во двор, тут мы предателя врасплох и возьмем. С того места, что я выбрал для себя, можно было и на улицу выйти, и во двор пробраться. Второе — посложнее, но это как запасной вариант. Надеюсь, не понадобится.

Прикинув мысленно все это, я глянул на «Тиссо». Десять минут до встречи.

— Ну, по местам!

Мы заняли позиции. За дверным проемом был выступ, я затаился за ним. Отсюда видно не было, зато все слышно.

Вскоре раздались шаги. Размеренная, ровная, туповатая походка. Конечно, это Боровков.

Шаги приблизились и смолкли. Невидимый Боровков гулко откашлялся, потоптался на месте. И почти тут же слух мой уловил другие шаги.

Эти были торопливые, как бы скользящие. Сперва едва слышные, они сделались громче. И высокий мужской голос произнес:

— Здорово, Коля!

Такому бы тенором петь в опере.

— Здорово, — грубоватый голос надсмотрщика. — Принес?

— Само собой.

— Ладно. Пошли во двор. Вон туда.

— Зачем? — насторожился Синельников.

— Ну как зачем! Для надежности. Чтобы не видел никто. Как договаривались.

— Да здесь-то, кто видит⁈ Не, пустое дело ходить куда-то. На, держи. Вот записка. Вот твое лаве. И все, расход!

Нутром я ощутил, как Боровков растерялся. Как медленно заворочались его мозги, пытаясь сообразить, что делать, когда все пошло не по плану. А смекалки ему не было дано.

— Да нет, — недовольно сказал он. — Пошли туда.

— Нет, — нервно отказался изменник. — На! А я пошел. Ты все понял? Надо незаметно. Смотри, не влипни!

— Нет, погоди, — упрямо проговорил охранник. — Так не пойдет. Давай туда.

Я понял: пора! Сейчас старшина перегнет палку. И шагнул вперед.

И как назло, под ногу попала какая-то деревяшка, громко хрустнув.

— Это что? — вскрикнул Синельников. — Кто… Ты что, продал, падла⁈

Последнее он взвизгнул отчаянно.

Я выбежал из-за укрытия. Боровков обалдело торчал на месте, как столб.

И больше никого.

— Где! Где он?

Но тугодум только разинул рот.

Метнувшись вперед, я увидел, как во тьме подворотни мелькнуло нечто еще темнее.

Я бросился следом.

Успеть! Успеть! Не упустить!

Беглец влетел во двор, понесся дальше.

— Иван! — страшным шепотом вскричал я. — Иван!

Громко нельзя.

Страх придал убегающему сил, я ощутил, что могу не нагнать. Старлей, зараза, тоже прошляпил.

Орать нельзя, стрелять нельзя. Что делать⁈

Память сверкнула вспышкой — строительный мусор! Пригнувшись, я вслепую зашарил по земле…

Есть! Обломок кирпича.

Прием «метание гранаты» я помню четко. Замах, бросок!

Обломок мелькнул по пологой траектории…

Есть! Бог на нашей стороне! Есть!

Кусок кирпича попал точно в шею, чуть ниже затылка. Взмахнув руками, беглец упал.

Ну, теперь не уйдет!

Я подбежал секунды через три. Поверженный пытался встать, но я сильным толчком швырнул его наземь:

— Лежать!

Тут подбежали оплошавшие Кудрявцев с Боровковым. Мне хотелось обругать их, но не до того. Надо потрошить задержанного.

— Ну, ты! — грубо сказал я. — Где записка?

— Ка… какая записка?

— У меня, — торопливо сказал Боровков. — У меня записка, он мне сунул…

Он тяжело дышал.

— Уже хорошо, — сказал я. — Дай сюда. А ты, Синельников, говори. Как дошел до жизни такой?

— Какой? — пролепетал он в ужасе.

— Предательской! — рявкнул я шепотом, но яростно.

И резким рывком перевернул его. Коленом придавил грудь, а правой рукой жестко стиснул горло.

— Кто? Говори, паскуда! Кто тебя послал⁈ Кто твой прямой начальник в шайке? Ну⁈

Ткнул коленом в ребра сильнее. И треснул башкой оземь.

Сработало. Пленник забормотал:

— Сурков! Это капитан Сурков…

— Кто это? Говори быстро!

— Это… капитан. Офицер военно-строительного батальона. Командир роты.

Я глянул на Кудрявцева. Тот кивнул: есть такой батальон. Да я и чувствовал, что негодяй не врет.

— Он тебе дал задание выйти на Егорова? Зачем?

— Не знаю! Товарищи чекисты, не знаю! Я только самый рядовой тут. Каюсь! Дал слабину, повелся на деньгу. Виноват! Но на этом все. Больше ничего не знаю. Зачем мне лезть в эти дела⁈

— Не ври, гнида, — я рассердился всерьез. — Ты к свояку сколько раз лез с расспросами? Служил им как пудель, на задних лапках! Только что не лаял по команде.

— Лаял, — вдруг угрюмо брякнул Боровков.

— Я… я, товарищ…

— Заткнись. Кого еще знаешь из банды? Говори! Убью!

— Да, да! Скажу!

Конечно, этот тип сдал всех. Другой вопрос, что знал немногих. И вряд ли это были значимые лица. Но и то хлеб. А Сурков — это, конечно, фигура.

Ну вот и все. Что можно было, мы из предателя вытряхнули.

Я ощутил, как холодок побежал по спине.

Гада надо было кончать. Я твердо решил сделать это сам, не вешая тяжесть ни на кого другого. Но стрелять, конечно, было категорически нельзя.

— Иван, — негромко сказал я.

— Да?

— Нож есть?

— Да, — с испугом сказал он. — НР-40. Армейский.

— Дай.

Мертвая тишина воцарилась вокруг. И тут, даже в звездной полутьме, я увидел, как лицо Синельникова побелело и пошло крупной испариной.

Глава 15

Кудрявцев протянул нож. Я взял. Пальцы сжали