Американец достал из кармана пиджака конверт и задумчиво посмотрел на него.

— Перед самой поездкой я получил от него письмо. Он написал: «Я отдам всё этому русскому, и мне даже неважно, что у него получится. Он вернул меня к жизни, и для меня главное — моя совесть, а не миллионы долларов, которые будут потрачены».

Похоже, можно было начинать разговор о конкретных вещах, и я осторожно спросил:

— Билл, а как твой брат собирается всё это осуществить? Такие поставки по воздуху не организовать, а морские маршруты постоянно подвергаются атакам немцев и японцев. Конвои несут большие потери.

— Он считает, что самый безопасный маршрут южный, — оживился Билл, явно обрадовавшись возможности перейти к деталям.

Он вернул конверт на место и продолжил:

— В Техасе всё это будет грузиться на транспорты, затем корабли обогнут Африку, выгрузятся в в Персию, или, как её сейчас называют, Иран, и направятся к вам. Англичане не будут препятствовать, у них, во-первых, свои интересы, во-вторых, с нами они сейчас не спорят, а в-третьих, кто же захочет портить отношения с Дюпонами. А когда станет безопасно плавать по прежним коротким маршрутам через Северную Атлантику, мы вернёмся к ним.

Такой маршрут почему-то не приходил мне в голову — я думал только о Северной Атлантике, о том самом пути, по которому идут основные конвои с помощью союзников.

— Билл, а почему Генри поручил всё это именно тебе, а не действует официально? — мне почему-то показалось, что этот момент очень важен, и я решил прояснить ситуацию. — Ведь через официальные каналы было бы проще.

— Всё очень просто, — усмехнулся Билл. — Мы с ним очень дружили в детстве, несмотря на некоторую разницу в возрасте. Но самое главное, он, скорее всего, учитывает мои… — американец снова усмехнулся, — русские связи. Мой дядя по большой любви женился на русской. Я был у них любимым племянником и часто подолгу гостил в их доме. Русский был для них вторым языком, все они хорошо относятся к России в целом и к Советскому Союзу в частности. По этому я, кстати, так хорошо знаю ваш язык и понимаю многое, что недоступно о-чень многим в Америке.

Билл замолчал и уставился куда-то вдаль, явно что-то вспоминая.

— Дядя хорошо знает историю и всегда говорит, что США существуют только благодаря России, — задумчиво продолжил он. — И если мы станем врагами, то тысячелетняя Россия переживёт и это, а Америка погибнет. Россия, по его мнению, — это некая цивилизационная константа: она была, есть и будет до скончания света.

Вот теперь всё стало понятно. Все общие разговоры можно прекращать и начинать обсуждать конкретные детали. Но для этого нужно было срочно ехать к Виктору Семёновичу, откровенно доложить ему обо всём, а он, в свою очередь, должен отчитаться перед Москвой. Такое сотрудничество с американским мультимиллионером было невозможно без санкции Сталина.

Но сначала нужно было набраться терпения и показать Биллу развалины Сталинграда.

Дорога от опытной станции до города была в лучшем состоянии, чем от Гумрака, и мы довольно быстро добрались до окраин. Под влиянием присутствия Билла я острее, чем обычно, воспринимал страшную, но в то же время величественную картину разрушенного почти до основания большого города. Развалины тянулись до самого горизонта, словно окаменевшие волны застывшего моря разрушений.

А Билл был просто раздавлен тем, что предстало его взору. Я видел, как он побледнел и стал чаще дышать, его глаза забегали, и в них появился какой-то животный ужас. Руки американца, лежавшие на коленях, слегка дрожали.

— Георгий, — хрипло произнёс он, — ты со своими товарищами… — он кивнул на Кошевого и Михаила, сидевших впереди, — здесь воевал?

Они перестали быть для него просто функциями, сопровождающими лицами и стали теми, кто сумел выжить в сталинградском аду. А картины за окнами машины действительно были тем, что ещё несколько месяцев назад казались настоящей земной преисподней.

— Да, — я не стал уточнять, где именно, тем более что не знал, где конкретно сражались Кошевой и Михаил.

— Георгий, — Билл тяжело сглотнул, — у меня почти нет времени. От силы час, полтора. Прокати меня просто по вашему городу. Покажи то, что считаешь важным.

Мне, конечно, хотелось показать Биллу Сталинград во всей красе, не только его руины, но и то, как он возрождается, как на пепелище строится новая жизнь. Но не судьба. Я наклонился к Михаилу и тихо сказал:

— Михаил, маршрут такой: центр, обкомовский дом, дом Павлова, Блиндажный, мимо Мамаева кургана и Верхнего посёлка. Успеем за час-полтора?

— Постараюсь, Георгий Васильевич, — отозвался водитель, переключая передачу.

Величие разрушенного центра Сталинграда, похоже, вообще сразило Билла наповал. Он, кажется, несколько раз был на грани обморока, его лицо становилось всё бледнее, и только когда мы подъехали к восстанавливаемому дому обкома, он начал приходить в себя. Дыхание постепенно выровнялось, к лицу вернулся румянец.

Я несколько раз предлагал ему остановиться и выйти из машины, пройтись, подышать свежим воздухом, но он отказывался и только отрицательно качал головой. Скорее всего, Билл просто боялся упасть, сидя в машине, он чувствовал себя увереннее и защищённее.

Несколько минут мы стояли, и он, опустив стекло, внимательно разглядывал рабочих, трудившихся в самом доме и на прилегающих улицах. Его взгляд цеплялся за каждую фигуру, за каждое движение.

— Эти женщины и дети, — Билл указал на работающих «черкасовцев», и его голос окреп, — и есть те жители нынешнего Сталинграда, которые просто так, добровольно, вышли работать? Вы это называете черкасовским движением?

Я даже не сразу понял смысл вопроса, настолько непривычной была его формулировка, в которой слышались недоверие и одновременно восхищение.

— Да, — подтвердил я. — И зачастую они отрабатывают таким образом чуть ли не вторую смену. Днём на заводе или в учреждении, а вечером здесь, на стройке. Я считаю, что город быстро начал восстанавливаться после разрухи только благодаря этим самоотверженным женщинам. Без их героизма мы бы не справились.

После моих слов во взгляде Билла появилось выражение восторга и восхищения. Так, например, смотрят на того, кто совершил невозможное для тебя лично, преодолел то, что ты сам никогда бы не смог.

Увидев работающих пленных немцев, расчищающих завалы под конвоем, он с нескрываемым злорадством спросил:

— Наверное, они боятся, что вы их расстреляете за плохую работу? — в его голосе прозвучала откровенная насмешка. — Они удивительно хорошо работают. Прямо-таки рьяно. И что здесь будет?

— Нет, Билл, — я