— Три ружья хватит на продажу, — решил я.

Достал четвертый в своей коллекции револьвер, который принадлежал Матвею Жмуру. Руки до него не доходили. Ну и этот опять Лефоше. Что мне их, солить, что ли?

Остальные трофеи вернулись в сундук. Перекусил припасенной с постоялого двора едой, напоил Ласточку и двинул дальше.

* * *

Вот и знакомые холмы. Впереди темнеют горы, отсвечивают крыши домов. Показался Пятигорск. Я направился в Горячеводскую, на постоялый двор к Степану Михалычу. По пути попалась лавка, где удалось прикупить пахлавы — порадовать казака.

Встретили меня как родного. Михалыч сразу усадил за стол. Восточным сладостям хозяин очень обрадовался. Плотно перекусили вместе, я попросил баню на вечер организовать. Было еще рано, я решил все торговые дела сегодня уладить, чтобы завтра выехать в Волынскую.

Сначала заглянул в оружейную лавку Игнатия Петрова, где мастер меня уже знал в лицо. Винтовок у него не появилось. Я сдал три ружья, взял огненных припасов и надолго задерживаться не стал.

Потом и начался настоящий головняк — покупка одежды. Завис у прилавка с тканями. Взял Алене теплое шерстяное распашное платье темно-синего цвета, с простенькой отделкой по подолу. Пару хороших полотняных рубах, довольно мягких. И яркий платок с красными и желтыми цветами. Для Машки выбрал шерстяное платье посветлее, горчичное, с мелким узором, простые башмачки, чтобы не только в лаптях бегать.

Нашел добротный полушубок из овчины для деда. Суконный кафтан — чтобы и в церковь не стыдно, и за стол сесть. Еще шерстяной пояс и теплую папаху.

Вот полушубки для себя и Аленки с Машкой искал долго. Продавец даже привел девочку и девушку схожей комплекции. В итоге определились.

Себе прикупил два одинаковых комплекта. Две черкески, двое штанов и новую папаху. Все простое, главное меня волновала прочность и удобство вещей.

Отрез хорошего домотканого полотна на рубахи и простыни. Ну и куча мелочевки для хозяйства. В пожаре ведь многое пропало — обновил кружки, миски, ложки, разную кухонную утварь, большую кастрюлю. В нашем хозяйстве лишними не будут. Еще пряников — девчат побаловать. Деду добрый табачок для трубки и хорошего чаю.

На базаре приметил знакомого лавочника, который часто бывал в Волынской, и стал сносить все покупки к нему. Когда свертки и узлы были готовы, я понял, что переборщил.

Два здоровенных тюка, как два бочонка. Ласточка такое не потянет, либо мне пешком идти, да еще и сундук набит. Убирать все туда и не хотелось — слишком подозрительно выйдет.

— Что, Григорий, закупился? — улыбался лавочник Маркел Петрович.

— Угу, — кивнул я. — Теперь не знаю, как все это везти. А вы когда обратно в станицу?

— Да вот, — он кивнул на груженую подводу у края площади, — завтра к полудню выезжаем.

Мы перекинулись парой фраз, и уже через минуту я договаривался, чтобы мои покупки он взял к себе на подводу. За небольшую плату, конечно, но мне так куда проще.

— Завтра выезжаем вместе, — сказал он. — Тебе так и безопаснее, и веселее.

— Идет, Маркел Петрович, — пожал я мозолистую руку.

Побродил еще по базару и к вечеру вернулся на постоялый двор, где меня уже ждала баня.

Выехали по плану небольшим обозом. Две подводы Маркела, одна чужая, пара верховых, я и еще один казак, что дальше Волынской ехал.

Дорога обратно была почти спокойной. Я каждый час осматривал окрестности глазами Хана. Кроме пасущихся коров и редких путников ничего подозрительного не попадалось.

Ночевали на полпути, там же, где и раньше. Вспомнил, как здесь от волков с армянским купцом Арамом Гукасяном отбивались. Я не отсвечивал в дороге, вел себя тихо, как и положено подростку.

На второй день к вечеру показались знакомые места. Когда за огородами замаячила Волынская, внутри все разом отпустило.

Станица жила своей жизнью. Собаки лаяли, из хат тянуло дымком, баба какая-то гнала корову с поля, ругаясь на всю округу.

У въезда, как обычно, сидели старые казаки, что-то обсуждали. Увидев меня, один прищурился:

— Гляди, — сказал. — Гришка-казачонок вернулся.

— Здорово живете, господа станичники, — поклонился я, не слезая с коня.

Я въехал в станицу шагом. Ласточка подо мной держалась уверенно, будто чувствовала, что идет домой. Наш двор увидел издалека. Крышу бани и хаты с другими не спутаешь.

Сначала показалась Аленка. Увидела меня и застыла, потом ведро с плеском полетело в сторону, и она, забыв обо всем, рванула к воротам. Из хаты вышел дед, поправляя усы, а от бани уже неслась Машенька.

Из-за угла вышел здоровый горец, серьезное выражение лица которого при виде меня менялось на широкую добродушную улыбку.

Глава 5

Тепло дома и холод стали

Я широко улыбнулся, глядя на родных, а еще шире, когда перевел взгляд на навес для лошадей. Под ним стояла Звездочка. Кобыла, видать, узнала меня: водила ушами, фыркала, била копытом.

Недовольная. Из Георгиевска-то я на Ласточке приехал.

— Ну здравы будьте, родимые, — сказал я, подходя ближе.

Едва слез с Ласточки, как Аленка уже тут — вцепилась, обняла. Почти сразу примчалась мелкая и повисла у меня на ноге. Я подхватил Машеньку на руки, поцеловал. По щекам Аленки потекли слезы.

— Гришка! — захлебываясь, выдала она. — Живой!

— Вроде того, — улыбнулся я. — А ты давай заканчивай тут вселенский потоп разводить.

Дед стоял чуть поодаль, опершись на клюку. Лицо суровое, как всегда, только глаза выдали облегчение. Я подошел, опустил Машку на землю и обнял деда.

— Живой, значит, — подвел он итог. — И слава Богу.

Аленка стояла сзади, теребила подол, будто до конца не верила. Потом подошла и еще раз обняла.

— Знаешь, как мы переживали⁈

— Чего это? — поинтересовался я.

— Так Звездочка без тебя неделю как вернулась, — всхлипнула она, — что нам было думать? Яков же со Степаном только два дня назад прибыли. Вот они и рассказали, что ты жив и здоров. Мы места себе не находили все это время.

— Трофим? — уточнил я.

— Вчерась схоронили, — сказал дед, тяжело вздохнув.

— Дед, Трофим меня от пули спас, телом закрыл.

— Знаю, Гриша. Яков заходил, рассказал.

— Семья большая у него?

— Дык, жинка осталась, трое ребятишек, мать старая. Хата их на