– Миссис Энн! – окликнул магнат.
Французская англичанка, которая тоже присела в поклоне, подняла голову…
– Хочу вам представить Моисея-ага.
Бонна сделала еле заметный книксен.
Моня замер, а потом шумно сглотнул.
И хотя миловидная рыжая, веснушчатая и черноглазая бонна не производила ошеломляющего впечатления, но Моне показалось, что вокруг нее разливается свет, как в Цвингере вокруг «Мадонны» Рафаэля.
Нефтепромышленник, который все подмечал, вдруг почему-то на английском сказал:
– Тент процент офф, и я все беру.
– А экспертиза? – слабо удивился Моня.
– Я и без этого ученого клоуна знаю, что есть у Нобелей и сколько это стоит…
Они сели за дальним концом стола. Официанты ловко расставили перед ними блюдца с пахлавой и разлили горячий чай.
Голова Мони непроизвольно поворачивалась в сторону бонны, лицо которой постепенно наливалось краской.
– Хамсы[8], посидели и хватит, – хлопнув в ладоши, по-азербайджански повелительно воскликнул отец семейства. – Идите играть, рисовать, танцевать… Учитесь, одним словом…
Дети гуськом вышли из беседки. Трехлетка держал за руку пунцовую бонну.
– Давай, Моисей, о деле. Как Нобель будет расставаться со своими промыслами? Уверен, что у него есть какой-то план. Кстати, где он сейчас?
– В Кисловодске, снял дачу, лечится нарзаном…
– С этой революцией нервы совсем плохие стали. То убегаем, то прибегаем. То мой дом реквизировали, то обратно возвращают. «Гаджи-ага, вы национальная опора», – проблеял, передразнивая власти, Тагиев.
– Каждый месяц мы открыто будем передавать вам в договорное управление по одной из шести заявленных частей «Товарищества Нобелей». Одновременно с первым пакетом ваш уполномоченный должен подписать с представителями Нобеля в Стокгольме секретный договор о продаже. После того как деньги поступят на счет в Коммерцбанке, переходим к следующему разделу…
– Панику одновременно с передачей не хотите устраивать?
– Естественно. Объясняем привлечение вашей компании сложностями управления, поскольку семья возвращается в Европу…
– Скажи честно, какую вы предусмотрели премию покупателю?
– В случае успешной продажи первых пяти частей шестая – недвижимость – передается через год и бесплатно.
– Чох яхши[9], по рукам! И еще три процента скидки за знакомство с англичанкой.
На тенистой улице, куда Моня в прошлом году приезжал к нефтепромышленнику Тагиеву, дул уже майский веселый ветер, который бакинцы называют «моряна». Он раздувал по ней, прежде идеально чистой, летящий мусор.
Спустя восемь месяцев у того же особняка стоял тот же автомобиль, с таким же конным конвоем, только мраморные львы исчезли, а всадники были не в папахах, а в буденовках и расстегнутых шинелях с синими разворотами. Но их взгляды, брошенные на Моню, ничем не отличались от презрения прежнего конвоя.
Правда, прошлой осенью Моня вошел в особняк сам, а теперь его вели две безликие особы в черных кожаных фуражках и черных куртках.
Новым было то, что при входе в особняк висела наскоро сделанная табличка «АзербГубЧК».
Впрочем, и франта-секретаря Моня тоже встретил. Его, окровавленного, тащили за ноги вниз по лестнице такие же безликие. Невидящим взглядом бывший выпускник Сорбонны посмотрел на Моню. Все его силы уходили на то, чтобы подложить под ухо руки – чтобы голова не билась о мраморные ступеньки, на которых уже не было ковровых дорожек.
В знакомом кабинете за столом магната сидел молодой человек в студенческой тужурке. Не здороваясь, не поднимая головы, он читал лежащие перед ним бумаги. Моню посадили напротив него в то же кресло, в котором он сидел почти год назад, но на несколько метров отодвинутое от стола. Безликие встали рядом по обе стороны.
Следователь ГубЧК, кем, по-видимому, являлся бывший студент, снял очки и, глядя мимо Мони, брезгливо сказал:
– Гражданин Левинсон, у нас нет времени вести протокол и вообще заниматься буржуазным судопроизводством. У вас, как у каждого еврея, есть два выхода. Или вы сейчас мне рассказываете, где деньги Нобелей, которые вы прикарманили, или добро пожаловать, как говорится, к генералу Духонину…
Для убедительности «студент» положил на стол маузер, повернув его дуло в сторону кресла напротив.
– Нет, нет у меня никаких денег. Я всю дорогу об этом твердил вашим товарищам, – всплеснул руками Моня. – Меня чужое добро не привлекает, – и осекся, потому что намек получился слишком явным.
У следователя резко стала подергиваться щека – явно следствие недавней контузии. Он даже стал заикаться.
– Д-до з-завтра подумай, сука! Н-не в-вспомнишь, я сам тебе утром п-пущу п-пулю в лоб. Уведите!
Безликие вытащили обмякшего Моню из кресла.
Теперь, когда его развернули к двери, он увидел, что в углу сидит в такой же кожанке Фима. Когда Моню провели мимо него, Фима, скрипя курткой, поднялся с кресла и, разминаясь, направился к «студенту».
– Что вы про все это думаете, товарищ Дювалье? – спросил следователь у Фимы.
– Я знаю Левинсона с рождения, – ответил Фима, ставший после Парижа Дювалье. – Он считает на три хода вперед. Конечно, денег у него в Баку нет. Деньги давно там… – И Фима махнул рукой в непонятном направлении. – Надо провести разведмероприятие.
– Надо не разглагольствовать, а расстрелять, – возразил «студент» и для убедительности стукнул маузером по столу. Маузер рявкнул выстрелом, прострелив оттопыренную полу куртки Фимы.
Хрустя простреленной кожанкой, Фима моментально выхватил из рук опешившего следователя оружие.
– Да я тебя, кокаинист несчастный, прямо сейчас прикончу и не задумаюсь!
Следователь зарыдал. Фима смачно на него плюнул и с маузером вышел из кабинета.
Сумерки уже сгустились, когда Фима сбежал с парадной лестницы. Ни автомобиля, ни кавалеристов не было, но все окна особняка были освещены. На пустой улице напротив входа в особняк стояла только молодая женщина с узелком.
Фима искоса взглянул на нее… и остолбенел. Перед ним стояла прекрасная незнакомка. Фима еще не знал, что это англичанка-француженка Анна.
– Вы работаете в этом учреждении? – спросила по-французски молодая женщина, подойдя к Фиме.
Фима огляделся по сторонам, будто желая удостовериться, где он находится.
– Естественно, – выдавил он из себя.
– Тогда помогите мне, товарищ комиссар. Сюда утром увезли моего жениха, но никто мне не отвечает, где он.
– Как зовут жениха? – тоскливо спросил Фима, уже зная ответ.
– Моисей Соломонович Левинсон, – ответила женщина. На русском она говорила с сильным акцентом.
– Уходите, срочно уходите туда, – резко ответил Фима, мотнув головой от моря. – Я буду вас ждать через пятнадцать минут на углу Ольгинской и бульвара. Жених, твою мать… – И развернувшись, Фима зашагал в сторону гудевших в темноте тяжелых валов. В лицо ему била тугая моряна.
– В два часа ночи вы должны прийти к этому месту, – сказал Фима, доведя невесту Мони после встречи по набережной Приморского бульвара до одного из причалов. Рядом темнела купальня, где они с Моней загорали десять лет назад. – Взять с собой только необходимые вещи. Стойте здесь, за деревьями. На свет выйдете только тогда, когда я вам подам знак. Vuis comprenous?
– Oui, je tout comprende[10].
Ночью ветер стих. Лунная дорожка, казалось, добегала до кустов китайской розы, за которыми пряталась Анна. Свет от луны был куда ярче, чем от пары керосиновых фонарей на стойках у маленькой пристани.
Анна наблюдала, как на черной воде качается, пыхтя, маленький катер.
На плоской надстройке с иллюминаторами, закрывающей крошечное машинное отделение, сидел, дымя папиросой, Фима и сплевывал в слабый прибой. Прошло немного времени, и все те же двое безликих вывели на причал Моню.
– Наше вам с кисточкой! – сказал Фима, не меняя позы.
– Ты чего так вырядился? – спросил Моня.
– Я, между прочим, начальник разведки Одиннадцатой армии.
– Фенимора Купера начитался, тоже мне Следопыт. А этот дергающийся недоучка, что меня запугивал, откуда?
– Тебе какая разница?
– Запомни, он злопамятная тварь.
– Не бери в голову, – махнул Фима. – Лучше скажи, как тетя Берта? Как дядя Соломон?
– Родители с сестрами еще до войны
