моего деда Янки Шайбака, который, посадив на воз младших детей, тронулся вместе со всею деревней в белый свет. В Кошелевском лесу перед Новогрудком, где застрял и остановился на ночлег беженский обоз, от воза отбился трехлетий мальчонка, мой будущий дядя Юзеп. Его всю ночь искали в сутолоке людей, тесно сбившихся подвод, в темноте осеннего леса и, найдя уже под утро, решили вернуться домой, Как припоминала мать, остальные Шайбаки — дедов женатый брат Иосиф, незамужняя сестра Розалия (Разэля) — поехали дальше. Судьба беженцев забросила их ни много ни мало на Волгу, в мордовский город Бугуруслан.
Безвозвратным оказался тот далекий путь: беженцев ждали революция, гражданская война, голод, холера. Спустя семь лет в сожженную родную деревню вернулась только одинокая Разэля.
Еще одна книга о путях-дорогах, выпавших белорусам, остается ненаписанной.
Пытался читать рериховское «Сердце» — скучища и тавтология о людских надеждах и счастье.
Нашел, наконец, новомировские книжки с дневниками Геббельса. У этого «доктора» фраза куда более энергична и образна. Да и завязка дневников, как в настоящем детективе, что и должно было завершиться известной развязкой — гибелью их «героя». Разве не заинтригует такой например, пассаж: «Пусть эта тетрадь послужит тому, чтобы я стал яснее духом, проще мыслями, более доверчивым в надежде, пламенным в вере и скромным в речи».
Рерих даже более агрессивен: «Великая, узкая (вероятно, в смысле определенности цели. — В. А.) и напряженная борьба. Мы знаем, как натиск (напряженность) одних приводит к усилению других. Если предлагают копить энергию, значит, силы собраны для битвы. По всему миру разлит пожар. В сравнении с теперешним минувшая война — ничто».
Геббельс месяц спустя тоже наберется решимости и отваги. У него уже звенит натянутой струной: «Нам в Германии не хватает крепкой руки. Мужа!!! Бисмарк, восстань!»
И наконец фонтаном бьет бредовая безоглядная решимость: «Квинтэссенция нового человека — мы, молодые, без роду и традиций. Мы — соль земли!»
Уже не удивляешься, слыша напористо-воинственную геббельсовскую фразеологию из уст молодых волков (термин Гитлера), что вывелись в бывшем комсомольском логове, где так старательно растили и пестовали будущих лидеров. Просто человек агрессивной стае был не нужен. Нужен был вольф — волк со зверино-наивными хищными глазами. И послушный, раболепный народ в один голос кричит: «Восстань!»
«Традиционная болезнь русских беллетристов — пешеходность фантазии, сюжетная анемия, все ушло в живопись», — так жестко оценивал современную ему прозу Евгений Замятин. Думаю, что такой же резкий, но справедливый упрек можно адресовать и польской литературе, хотя там авангард был в моде, не говоря уже о белорусской.
Но модернистский, пусть себе и талантливый поиск инженера-судостроителя (строил самый большой ледокол «Ленин») на арене литературы только подтверждает, что новая дорога хороша, когда открывает простор движению, а не перегорожена железным каркасом сверхмощных конструкций.
Принимая короля Владислава в своем укромном дворе под Зельвой (Деречин) — а был еще знаменитый красивый дворец под Ружанами, — князь Сапега выставил на пасхальный стол четыре — по числу времен года — зажаренных диких кабана с начинкой из колбас, поросят и окороков, двенадцать — что равнялось числу месяцев — оленей, на золотистых рогах которых красовались зайцы, тетерева и фазаны с дрофами, и 365 белорусских пирогов-баб, украшенных цукатами и расписанных арабесками.
Посуды и приборов — серебряных ножей, вилок, чаш — иной раз не хватало, поэтому приглашенная именитая шляхта с окрестных дворов приезжала на торжественный банкет со своей посудой.
Вышколенные гайдуки в нарядном многоцветном убранстве разносили заморские вина — кипрские, венгерские, итальянские, испанские. Помимо нектара, легендарного олимпийского напитка (то же, что амброзия), наверняка был и белорусский джин, чисто мужской алкоголь, — знаменитая бытеньская можжевеловка. Не обходилось, разумеется, и без пейсаховки (сливовицы) — кошерной водки под «рыбу по-еврейски».
Забот и хлопот хватало не только гайдукам, но и стольнику с кравчими и пивничими. Можно вообразить, сколько шляхтичей, павших жертвами такой щедрости, валялось по углам палат или взахлеб постанывало на скамейках отсыревшего ночного парка.
Почему-то хочется увидеть все это вышедшим из-под пера будущего белорусского Рабле.
Говоря о нашем белорусско-славянском гостеприимстве, не могу не вспомнить и тот куда более скромный банкетный столик, за которым угощал молодых белорусских поэтов Купалу и Коласа сверженьский ксендз, и как бил в колокола не приглашенный в застолье и тем обиженный поп-сосед. Как известно, в Свержене напротив костела высится церковь — два вечных и неодолимых символа разделения белорусов.
Проснулся как бы под приглушенный далекий гром, только не надо мною, а подо мною, — прошел первый поезд метро. Опять раскрыл дневники Юрия Нагибина. За какой-то особый шик или сверхоткровенность выдается площадная брань, жаргон московской подворотни, словечки блатарей и лагерников. От иных страниц разит, как от свинячьего хлева. Остается удивляться, откуда взялся этот боров, ослепленный страстью насильника? Человеческие обиды, боль подменены интригами, сплетнями и неутолимой жаждой скрещивания.
И все это замазывает или затеняет толику правды о брежневско-андроповских временах, когда диссидентов (прежде этим словом обозначали иноверцев) «черные вороны» отвозили в психушки. Веришь написанному о духовной драме и безвременной смерти на глухой, окруженной лесом подмосковной даче Юрия Казакова, как и о непробудном пьянстве не известного мне прозаика Кравченко. Если б не эта грязь и нечистоты, что желтыми пятнами проступают на отдельных страницах книги!..
Полная луна — как молочно-белый фонарь на черном, просмоленном столбе. Обтекаемые стрижи, как скобки подков, под малиновыми облачками. Ярко-алые тюльпаны на тонких ножках, пламеневшие днем, закрылись к ночи, превратившись в четырехугольные рюмочки-чарки.
Бело-розовый, с дымком цвет яблонь. На зеленой груше — блюдца нежно-белых соцветий. В пышных венках черешня.
Работаю, как на барщине, только без понуканий тиуна или надсмотрщика. Не пишу, даже забываю о дневнике. От восхода до заката — согласно уставу о повинностях бояр, слуг и крестьян. Руки загрубели, как у сельского кузнеца или у мостильщика дорог.
И надо всем тишина — как продолжение вечности.
С чего и по какой ассоциации увиделось родное поле в сиреневом тумане, росные зеленя, лес на круглом каравае холма, треугольные пирамиды валунов вдоль дороги, лисица, рыжим языком пламени мелькнувшая возле них, и... двоюродный брат Ладак с его стыдливой улыбкой?
Жив ли он там, в чужой, а может, ставшей уже своею Америке, он, прошедший солдатом войну, а скитальцем — целых четыре континента?
Если зеленеют всходы, то здесь побывал сеяльщик.
Если налилось зерно, то должен прийти жнец.
Если хлеб на столе, то и едок с ломтем в руке.
Жизнь чревата смертью, а смерть порождает жизнь.
