Теперь же нам, христианам-белорусам, не только рты, но и дух зажимают. Но ведь и их горло, как сказал святой Павел в своем послании к римлянам, есть отверстый гроб.

С возрастом меняется самый смысл жизни: в ней угаса­ет светлый луч надежды и наступает приглушенное ожи­дание темного конца.

«Жмутся, удушая друг друга». Это я, заглянув в изда­тельский план, где не нашлось места моей книжке, при­помнил Лукреция и его трактат «О природе вещей».

Кажется, все часы отстают от того времени, которое мы тщимся обогнать. Особенно в юности. В зрелые годы мы замечаем, как часы опережают нас. Силясь не отстать от своего времени, мы уже приходим в ужас оттого, что дис­танция не сокращается, а наоборот — увеличивается.

Мою жизнь непроглядным, обложным туманом завола­кивает безнадежность, неизбежность старости и связанной с нею некоей глухоты, бесчувственности собственной души. И лишь на дне ее пробивается хлипкое, едва живое жела­ние написать выстраданную повесть об утрате человеком надежды, всю жизнь натыкавшейся на жестокость, неспра­ведливость и ложь. Эпиграфом были бы слова Монтеня из его «Проб», или «Опытов»: «От мыслей о смерти более отталкивающей делается жизнь, от мыслей о жизни — смерть».

В посмертной книге Иво Андрича «Знаки вдоль дороги» есть философско-публицистический этюд о белградс­ком метрдотеле, вышколенном ресторанном кельнере, ко­торый, мало-мальски владея иностранными языками, угодливо, по-плебейски изгибался, когда привечал англи­чан. итальянцев, немцев. С местными же посетителями, обращавшимися к нему по-сербски, делался хамоватым, жестким, сыпал злобными окриками и угрозами.

Как заметил Андрич, кельнеру казалось, что быть веж­ливым на сербском языке просто невозможно.

Чему ж удивляться, что на моем родном проспекте Ско­рины так много плакатов, транспарантов и вывесок с над­писями на иностранных языках. Лишь время от времени мелькнет белорусское слово, написанное или составлен­ное с каким-то даже злорадством.

Сколько же их у нас, неистребимых кельнеров, угодливых и по-рабски преданных всему чужому! И как бездумно они, закатав рукава, стоят подле белорусского релик­тового слова, высящегося поистине, как сосна, напоминая паникадило, — стоят с тяжелыми, хищно отточенными лесорубскими топорами.

Пористой, как свежий пенопласт, иссиня-белой поро­шей за ночь обновились и прихорошились городские дво­ры и крышы. Солнце золотит кромку тяжелой тучи, что, как притомленный айсберг, оседает за длинной стеною охристых зданий. Молодое утро. Предрождественская бла­годать. Но за окно вниз не глянешь. Хоронясь за синими вагончиками-бытовками, похмеляются молодые мужчины и опухшие, с бурачного цвета лицами женщины — разли­вают в белые пластмассовые стаканчики бесцветную жид­кость, читай — водку. Достают из желтой, облупившейся сумки, стоящей под ногами, вялое сало и хлеб.

Жутковато делается от нашего, уже поголовного пьян­ства вблизи городских помоек. Благо, эти хоть не ищут, чем закусить, в стоящих поодаль контейнерах с отходами нашей с вами жизнедеятельности.

Человек — грешен. И вредит больше всего себе сам: распился, распоясался. Но ведь кто-то же поставил, блю­дя свою выгоду, чуть ли не в каждом колхозе и совхозе спиртзаводики с применением новейших шведских разли­вочных линий.

Борьба идет не за человека и не за его моральную чис­тоту и душу, а за искусительный дензнак с лобастым Фран­клином в сплюснутом по бокам круге. И чудеса — все по­падают в этот замкнутый круг.

Лучше, пожалуй, читать Петруса Бареля, чем Петруся Бровку. Слава Богу, я и не раскрывал «Калі зліваюцца рэкі», так как был уже умудрен и кое-чему научен, отведав в отро­ческие годы так называемой прозы лесных солдат. Помнится, как в школьном коридоре, не отрываясь, прочел oтмеченную Сталинской премией кулешовскую «Новае рэчышча» (ее перепечатала, кажется, газета «Звязда», кото­рая и была вывешена на специальной доске) и был не только разочарован, а скорее — оскорблен тем, что не наткнулся ни на одну строку, которая отозвалась бы в душе поэтической струной. Я был бескомпромиссен, как и многие в свои пят­надцать лет. Не принял, само собой, и кулешовскою сбор­ника с отлынивающим, удручающе-политизированным на­званием — «Камуністы». В светлые молодые годы магнитом тянуло к искусительно-красивому слову, слову-загадке, возвышенному, пусть даже переслащенному:

Падаюць сняжынкі — дыяменты-росы,

Пялаюць бялюткі за маім акном...

Щемящее, с нескрытой слезою, бьющая через край юношеская искренность Павлюка Труса была созвучна моей душе, а трезвая, утрамбованная, или, точнее, заасфальти­рованная правда Кулешова заставляла холодно сторонить­ся, потому что за рифмованной суховатой, рациональной строкой угадывалась вынужденная фальшь. Позднее, уже в шестидесятые голы, я приблизился к тому, чтобы понять покаянное, больно израненное сердце Аркадия Кулешова.

Плод греха и плод праведности. На этих весах колеб­лется наша душа. И мне вспомнился величайший из стра­дальцев Янка Купала:

Любіць... Kaгo, за што любіць?

I ненавідзіць сіл няхват.

О Божа праведны, ты сілу

Сваю вяліку акажы.

Не згінунь з бацькаўшчыны мілай

Свайму слузе дапамажы.

Caшлі мне светлую падмогу

Астаткі сіл сваім аддаць

І — не зрабіўшы брату злога —

Пад крыжам бацькавым сканаць.

У забытого и открытого заново, как это бывает в жизни и в литературе, русского поэта Константина Бальмонта то же чудачество, те же возвышенность и детская наивность, что и у нашего Владимира Короткевича. И тот же изящный, на пальчиках, стиль: «...был на концерте Прокофьева. Он играл, как юный Бог! Это было волшебство». «Исто­рик Haumant (Оман) сказал обо мне хвалебное слово и возвестил, что я не только солнечный поэт, но даже — проходящий по Земле — солнечный Бог».

С письма Бальмонта мило-наивные, злые, мстительные — и все же интересные. Он заключил мир с ненавистным ему Мережковским, заставлял целоваться не переносящихдруг друга Куприна с Буниным. «Оборотни с волчьей пастью», — это он, видимо, о Бунине с Мережковским.

Отмеченные светлой грустью письма к княгине Шахов­ской, в которую был влюблен, несмотря на 24 года разницы в возрасте, чьи «золотистые плечи в вечернем солнце Москвы» и сладкие объятия одиноко и печально вспоми­нал в неприютном Париже, — вызывают в памяти пере­писку Бальзака с Ганской или Мериме с незнакомкой.

Радостное воспоминание последних дней октября: бу­ровато-серая, с грациозно-красивой шеей дикая гусочка, щиплюшая зеленую траву на подстриженном городском газоне неподалеку от высотного дома на Юбилейной пло­щади, об антенны которого, горемыка, поранила крыло. Долго ли проживет она, одинокая, в центре города, где такая уйма собак и кошек?

Вспомнился и отшельник-аист, увиденный в холодную октябрьскую пору на плесе среди густого тростника на речке Ясельде во время моего давнишнего путешествия по Полесью.

С горечью думаешь, что птицы, как и затерявшиеся в войну дети, которые в потоке гонимых страхом беженцев отбились от семьи, брошены на произвол судьбы.

Припоминается беженская эпопея