От Летова отказались в том числе старые знакомые и партнеры. Валерий Мурзин, когда-то первым выпустивший «Оборону» на сцену, побывав на пресс-конференции НБП с участием Летова, пришел к выводу: «Реализация такой программы – это горы трупов и реки крови». Олег Коврига, только-только издавший виниловую пластинку «Все идет по плану», отказался ее распространять, потому что «нацизма в роке быть не может». Оставшийся тираж вывозил со склада Константин Мишин – какое-то время, по его словам, он хранился в трехкомнатной квартире, заставленной консервами, которыми торговал партнер директора «Обороны».

«Работать вместе мы перестали, – вспоминает Сергей Фирсов. – Он метался, а для меня это нонсенс. Или ты против коммунистов, или ты за советскую власть. Или ты рокер-наркоман, или ты православный. Реши для себя, кто ты – мальчик, девочка и так далее – и будь им до конца. А этих метаний я абсолютно не понимаю».

«Летов в конце концов добился своего: он хотел стать изгоем – и благодаря истории с НБП это у него получилось, – говорит Максим Семеляк. – Все-таки „Егор и опизденевшие“, мат, грязный звук – все это было, в общем-то, невинной шалостью. А вот национал-большевизм в 1993 году – это уже серьезно, и досталось Летову порядком. И если в самом начале 1990-х рассуждать о „Гражданской обороне“ в приличной компании было просто дурным тоном, то после „Русского прорыва“ уже зазвучало „фашист“ и прочие слова, которыми здесь так любят бросаться».

Образ экстремиста органично дополняли концерты «Обороны», где творилось примерно то же самое, что и во времена, завершившиеся роспуском группы весной 1990 года – насилие и порча имущества. Воронежский ДК, в котором «Оборона» отыграла в конце ноября 1994 года, посчитал, что залу был нанесен ущерб на два миллиона рублей – в местной газете даже опубликовали призыв скинуться на ремонт. На записи «Русского прорыва в Ленинграде» в какой-то момент слышно, как Летов требует в микрофон: «Охрана, прекратите террор, наконец». По словам Игоря Степанова, в 1995-м Летов приехал в Иркутск с телохранителями. Они остановились в маленькой придорожной шашлычной, хозяева, шокированные появлением крупных мужчин с оружием, посадили их в отдельную беседку, накрытую маскировочной сеткой, – после чего лидер «Обороны» начал объяснять собравшимся, как не спровоцировать драку на концерте.

«Было ощущение, что на „Обороне“ собирается довольно опасная публика, – вспоминает Юрий Сапрыкин, который в те годы ровно по этой причине на их концерты не ходил. – Ты идешь через парк, фонари не горят, где-то вдалеке слышны крики и звон разбивающихся бутылок – и вот тебе туда и надо». Из-за такой репутации группы организаторам приходилось непросто: Сергей Удальцов вспоминал, что первую акустику Летову устроил, рассказав администратору площадки, будто выступать будет «бард типа Олега Митяева».

Редкие эпизоды признания вроде премии «Бронзовый волчок» за дизайн альбома «Сто лет одиночества» – вручала статуэтку представителям выпускающего лейбла певица Алена Свиридова, которая была шокирована названием группы и произнесла его как «Егор и сильно опупевшие» – глобально ничего не меняли. Новый канон теперь уже не советского, а русского рока создавался новыми медиа: радиостанциями, глянцевыми журналами, телеканалами – и в этом пространстве «Оборона» не была представлена практически никак. К концу десятилетия серия популярных сборников «Легенды русского рока» насчитывала уже более двадцати выпусков: в число «Легенд» попали Настя Полева, группа «Крематорий» и Владимир Кузьмин – но не Егор Летов. Наследники и продолжатели появлялись у Гребенщикова, Цоя, Жанны Агузаровой, но не у «Обороны». Даже у нового поколения панков в первых рядах были другие кумиры: представители московского «формейшена» («Соломенные еноты», «Банда четырех» и пр.), по собственным признаниям, ориентировались скорее на тюменщиков; выходцы из петербургского клуба «Там-Там» (Tequilajazzz, «Король и Шут» и пр.) в первую очередь смотрели на Запад.

Немудрено, что, когда «Оборона» выпустила – после очень долгого по летовским меркам перерыва – сразу два новых альбома, их практически никто не заметил. Воспевали эти записи исключительно такие же изгои: «Завтра» и «Советская Россия» (там про Летова постоянно писал Дмитрий Аграновский, будущий успешный политический адвокат), математик и один из первых российских радикальных блогеров Миша Вербицкий и даже газета «Я русский» – издание совсем отмороженной расисткой Народной национальной партии, которая сообщила, что диск «Солнцеворот» «дарит нам удивительное невинное первобытно-целомудренное видение мира – Русского мира».

В свою очередь, один из немногих мейнстримовых российских музыкальных журналов Fuzz вынес новым записям жесткий приговор: «Егор – умер. А это – существо, вылупившееся из его пустой оболочки». «Я ставил эти песни, и у меня внутри поднималась ненависть, – описывает собственные тогдашние ощущения Сергей Гурьев, который тоже категорически не одобрял национал-патриотические устремления и дружбу с Баркашовым. – Четко помню свое чувство: какое-то существо поет и ретранслирует нечто мне ненавистное».

Едва ли не впервые в жизни Егор Летов не совпал со временем. До магазинов и журналистов новые альбомы «Обороны» дошли к весне 1997 года, когда и в общественной, и в культурной жизни России наступала новая эпоха. Экономическая ситуация наконец хоть в какой-то степени стабилизировалась. В обновленном составе правительства премьер-тяжеловес Виктор Черномырдин прикрывал команду так называемых «младореформаторов», которые собирались довести либеральные преобразования до конца и ослабить влияние крупного бизнеса на власть; в частности, в Москву, чтобы работать вице-премьером, переехал харизматичный нижегородский губернатор Борис Немцов, считавшийся возможным наследником Ельцина. Смена поколений проходила и в музыке. На эстраде стареющую советскую элиту окончательно вытесняла яркая молодежь, доносившая до масс энергетику рейва: «Иванушки», «Блестящие» и так далее. Что касается гитарной музыки, то именно тогда в радиоприемниках появился непривычно мяукающий голос Ильи Лагутенко, а на экранах – его лукавое лицо. Группа «Мумий Тролль» в 1980-х входила во Владивостокский рок-клуб, но покорила страну не с востока, а с запада: Лагутенко, проработавший несколько лет в Лондоне, на глазах менял вокабуляр русского рока – избавлял его от текстоцентричности, возвращал ему стиль, добавлял в него секс.

Все это звучало легко, весело и ново. На этом фоне Летов с его грозными идеалами и большими буквами выглядел откровенным ретроградом. Между тем в альбомы «Солнцеворот» и «Невыносимая легкость бытия» (название второго взято у Милана Кундеры, но между романом и пластинкой нет почти ничего общего) он вложил массу поэтических и психофизических сил.

По всей видимости, Летов сделал выводы из того, как воспринимались его ранние