он практически в каждом городе прилежно давал пресс-конференции и обстоятельно отвечал на вопросы журналистов – как про свои цели и задачи, так и про актуальную общественно-политическую повестку. В этих интервью он наговорил много такого, чем сегодня можно оправдать разнообразные подлые поступки; много глупого, злого и отвратительного; много бесчеловечного и попросту фашистского.
Наверное, что-то из этого было сказано в сердцах, что-то – спьяну, а что-то – в режиме провокации. Наверное, можно вспомнить, что и оригинальный британский панк много заигрывал с фашистской символикой и эстетикой: тут и группа Joy Division (так охранники нацистских концлагерей называли бараки для женщин-заключенных, которых они вовлекали в проституцию), и песня Sex Pistols «Belsen Was a Gas», и повязка со свастикой, которую одно время носила Сьюзи Сью. Наверное, можно привести цитату из эссе Сьюзен Зонтаг: «Бытует мнение, будто национал-социализм выступал только с позиций брутальности и устрашения. Это не так. Фашизм включает и идеалы, которые сегодня выступают под другими знаменами: идеал жизни как искусства, культ красоты, фетишизм мужества, растворение отчуждения в экстатических чувствах коллектива; унижение разума; объединение в единую человеческую семью (при отцовстве вождей). Эти идеалы живы и действенны для многих людей», – несколько пунктов из этого списка не были чужды и Летову. И тем не менее, объяснить все его заявления сугубо эстетикой не выходит. Летов требовал серьезного отношения к себе и своим словам. Было бы странно отказаться от такого отношения именно там, где оно перестает быть удобным.
Главное, что обращает на себя внимание в современной ситуации – это летовский культ войны. Как предельный опыт, в переживании которого человек раскрывает свою подлинность, она и раньше его завораживала, но именно в 1990-х риторика лидера «Обороны» милитаризируется по полной программе. «На протяжении всей истории человечества идет война. Война между силами огненными, творческими, созидательными – силами порядка, скажем так. И между силами хаоса, анархии, разрушения, инерции, смерти, энтропии». «Единственное, что в жизни чего-то стоит – это способность к войне». «Мы жестокая команда. Если надо – мы будем воевать, если надо – мы автоматы в руки возьмем». «[Я бы хотел, ] чтобы люди брали автоматы и стреляли». И так далее.
Здесь, конечно, есть очевидное символическое измерение. В конце концов, сам Летов пояснял: «[То, что] я называю „война“, а на самом деле „жизнь“ – это преодоление инерции бытия». «Важно, что это именно метафора, – говорит Игорь Гулин. – Его восприятие мира – это картина некой постоянной потенциальной войны, потому что этот мир должен быть разрушен во имя чего-то подлинного, высшего. В конечном счете, это, по сути, апокалипсис. Как это проецируется на какие-то реальные конфликты – большой вопрос. Мир Летова – это реальность, где нужен подвиг, но материала и пространства для него нет. Поэтому ты уходишь в себя и делаешь пространством этого подвига свою психику. А любое пространство политического может стать местом подвига, только когда превращается в миф. Я не могу себе представить, как эта поэтика переносима на происходящее сейчас».
«После прихода к власти Брежнева советская цензура оставила войну как единственное пространство, применительно к которому можно говорить об отчаянии, одиночестве, о существовании на грани и так далее, – добавляет филолог Илья Кукулин. – Культом Победы это было заслонено гораздо позже. И Василь Быков, и Высоцкий описывали войну как место существования экзистенциалистского сознания. Но это была конкретная Вторая мировая. А Летов перевернул эту ситуацию. Он переработал советские песни о войне в такую уникальную метафору: всё есть война. Когда он поет „воздушные рабочие войны“ – это относится к сегодняшнему дню, мы и есть воздушные рабочие войны. И я сам это слышал именно так – тут всё про нас, какие, к черту, волки?!»
Поэт Станислав Львовский считает, что Летов по-своему продолжил традиции специфического русского политического – и поэтического – романтизма. «Эта традиция начинается где-то с Гумилева, продолжается в революционной поэзии, потом, конечно, это предвоенные ифлийцы[11] – Кульчицкий, Коган: „И, задохнувшись “Интернационалом”, / Упасть лицом на высохшие травы“. Потом, собственно, поэты-фронтовики, а потом – Высоцкий. Это такая героическая империалистическая поэзия, вся направленная наружу, очень сценичная, – говорит Львовский. – И Летов тоже в этом ряду, но не так, как они все. Потому что эта линия существует, отождествляясь с дискурсом власти. А про Летова так не скажешь – то есть он по-настоящему серьезно относится к советскому героическому, но у него есть какая-то внутренняя дистанция, которая не дает ему с этим советским полностью совпасть. И каждый раз, когда он пытается это сделать, как в песне „Родина“, получается как-то неловко и немножко не то». (Филолог Юрий Доманский, к слову, считает, что припев «Родины» Летов пропевает с «невероятно нехорошей интонацией»: как будто его тошнит этой родиной на асфальт.)
Упомянутое несовпадение можно заметить и в том, как Летов высказывался о современных ему войнах. С одной стороны, он агрессивно поддерживал вторжение российских войск в Чечню (заявлял, что «просто бомбардировал бы» территорию республики, как американцы Дрезден) и действия сербов в бывшей Югославии – и там, и там в больших количествах совершались военные преступления, в том числе признанные судами в России и за ее пределами. С другой, несмотря на все свои декларации, будто он готов отправиться и в Чечню, и в Боснию – причем не чтобы петь, а чтобы стрелять – Летов так никуда и не поехал, объясняя это загадочной формулировкой: «Не пустили».
(И туда, и туда ездил Юрий Шевчук. В Чечне он пел солдатам и после увиденного наотрез отказывался участвовать в ельцинской кампании. В Белграде выступал в дни натовских бомбардировок. И там, и там призывал к миру. К концу 1990-х лидер «ДДТ» был одним из немногих российских рок-музыкантов, к которым Летов относился с уважением, признавая его последовательность и честность; эти чувства были взаимными.)
Апологией войны список, однако, не исчерпывается.
«Чтобы наша свобода не перешла в анархию, нужна жесткая полицейская государственная система. <…> Я считаю, самый идеальный, наверное, вариант – это то, что было, допустим, при Сталине» (Новочеркасск, 1995).
«Единственные, с кем я сейчас буду сотрудничать – с ОМОНом, с РУОПом, с ментами и баркашовцами. Потому что все остальные – говно, если называть своими именами» (Новосибирск, 1997). Разумеется, ни с каким ОМОНом Летов в итоге никогда не сотрудничал, да и с Баркашовым не вышло.
«[Гитлеровской Германии и сталинской России] надо было объединиться и на Запад двигать. Потому что это были две культурные и социальные формации очень правильные. Они друг от друга, на самом деле, мало отличаются, кроме одной частности – это что немцы, стало быть, дураки» (Петербург, 1997).
«Почему-то придуманы Украины какие-то
