песни. «Я считаю, что у меня ни одной песни про политику нет, – настаивал он в 1990 году. – Песня про майора – ни про какого не про майора, а про некую структуру бытия». Тогда он использовал понятные символы, чтобы бунтовать против глобальных принципов мироустройства, а все решили, будто он об этих символах и поет. Теперь все было наоборот: Летов писал песни про политику так, что они почти полностью отрывались от конкретных исторических обстоятельств.
Изначально эти обстоятельства имелись в виду самым непосредственным образом. Уже в январе 1994 года Летов анонсировал пластинку «Они сражались за Родину», записывать которую должны были все участники «Русского прорыва», а также «Коммунизм» и «ДК» (при том, что последние две группы в тот момент уже не существовали). На обложку планировали поместить фотографию убитого во время октябрьских событий знаменосца, накрытого красным флагом; все средства от продажи – передать в фонд помощи семьям погибших защитников Дома Советов.
Однако творческое время у Летова текло уже по-другому. Сначала рассыпался «Русский прорыв», потом, видимо, стало понятно, что для того, чтобы совершить очередной прыжок выше головы – а иначе он работать не хотел – требуется больше усилий и ресурсов. В частности – пресловутых костылей самого разного толка. «Цена слова стала очень высока, – объяснял Летов. – Если раньше мог десять песен сочинить, из которых семь – говно, три – ничего, а одна вообще хорошая, то теперь я сочиняю такие как бы „золотые“ вещи, где каждая нота отработана и так далее. Альбомы записаны беспрецедентно, как мне кажется, в истории рока. Там вообще ни одной трезвой ноты нет. <…> Доводили себя до состояния максимальной искренности. Каждая нота кровью выстрадана, просто на всю катушку сделана». Утверждалось, что только на запись вокала ушло 30 литров коньяка: «Стояло полкомнаты пустых бутылок», – вспоминал Кузьма Рябинов. Беловик песни «Победа» снабжен следующей летовской припиской: «Голоса сводили 20–21 мая 1996 г. Из напитков была перцовка[.] На улице было холодно весьма[,] и шел дождь. Но настроение было неплохое, весьма революционное».
Другим важным подспорьем стали таблетки – сиднокарб, психостимулятор, вполне легально применявшийся в те годы в российской медицинской практике. «Эти простыни текстов к „Невыносимой легкости“ и „Солнцевороту“ – они как раз оттуда, – говорила Наталья Чумакова. – Он закидывался, шел в лес и возвращался с миллионом исписанных бумажек».
Летов продолжал работать в привычной домашней обстановке. «Наша музыка складывается из того, как мы живем, как мы пьем чай, водку или что-то еще, – рассказывал он. – Кому-то спать захотелось, он пошел да и уснул. У меня лес рядом с домом. Надоест все, можно выйти и пойти гулять». Эти прогулки были постоянными, в лесу он чувствовал себя дома, а в городе – «ну как медведь по улице идет. Как слон. Как мышь. Как гроб на колесиках». «Он каждый день ходил на работу, – говорит Анна Волкова (Владыкина). – Вставал утром, завтракал, надевал кеды и шел в лес с тетрадкой и ручкой. Проходил часа три-четыре пешком, у него были свои маршруты, и сочинял на ходу, записывал, а вечером уже обрабатывал материал: выбирал какие-то идеи, составлял из них тексты».
«Солнцеворот» и «Невыносимую легкость» «Оборона» начинала записывать почти буквально в тех же условиях, в которых Летов вынужден был работать в конце 1980-х. Та же квартира, где он по-прежнему жил вместе с отцом. Та же комната-студия, те же магнитофоны, пульты и примочки. Рядом, а то и прямо на них – тарелки, кружки, бутылки, пачки сигарет и неизбежные коты; по стенам – полки с пластинками, дисками и книги, плакаты, фотографии: от The Beatles и Боуи до британской постпанк-группы Bow Wow Wow и Диего Марадоны (состав этого иконостаса с годами, конечно, менялся); плюс обязательный телевизор в углу. «Мы жили по коридору налево, папа – по коридору направо, – рассказывает Волкова. – Ну он, несмотря на возраст, активный был человек: летом много времени проводил на даче, в бассейны какие-то ходил. Да и вообще, к тому моменту, как я туда переехала, жизнь Егора уже была принята в полном объеме, отец привык и все нормально воспринимал. А студия – ну да, комната, где все пространство было занято аппаратурой, а в уголочке лежал матрасик. Правда, потом мы его все-таки поменяли на диванчик раскладной».
«„ГрОб-студия“ – удивительное место. Мне посчастливилось там побывать, я даже ночевал там на полу, – вспоминает Максим Семеляк. – Это странный закуток, маленькая комнатка, но полное ощущение, будто в ней происходит некий круговорот музыки, потому что здесь все ею пропитано. Когда я там ночевал, я даже в какой-то момент почувствовал, что сам превращаюсь в музыкальный инструмент – настолько эта аура была сильна. То есть эта клетушка-комнатушка ощущалась как абсолютно живая материя, производящая музыку. Это абсолютно уникально. И, конечно, невозможно поверить, что все эти громоподобные песни там записывались. Я просто не понимаю, как его не убили соседи. Как рассказывали очевидцы, барабаны были слышны от автобусной остановки. А автобусная остановка находилась от дома довольно далеко».
Проблемы с соседями в очередной раз возникли, как раз когда записывались альбомы середины 1990-х: если гитары и клавиши включались в линию и звучали в наушниках, а к летовскому голосу, поющему в тишине, еще можно было как-то привыкнуть, то барабаны «Обороне» требовались живые, то есть чудовищно громкие (представьте себе, что слышите только ударные, причем много часов подряд). По словам Летова, их тогда спас Махно – в отличие от Егора и Кузьмы, он еще был не так хорошо знаком обитателям соседних квартир и смог их как-то очаровать.
Максим Семеляк рассказывал, что в поздние годы отношения Летова с соседями совсем утихомирились: электронные барабаны уже не гремели, а сам лидер «Обороны» стал настолько предусмотрительным, что спрашивал, не мешает ли он появившемуся у соседей младенцу. Мне кажется, из этого могла бы получиться неплохая короткометражка: человек из омской пятиэтажки живет своей обычной жизнью, взрослеет, учится, ходит на работу, и все это время у него за стеной кто-то орет и грохочет. Сначала он вызывает милицию и ругается с соседом, потом соглашается на компромисс, привыкает и смиряется – и только тогда, когда однажды звуки вдруг пропадают, он начинает интересоваться, кто же там орал.
Связанные с записью приключения порой выходили за пределы летовской пятиэтажки. Когда группа работала над песней «У войны не женское лицо» (она вышла на «Невыносимой легкости»), на пленку вдруг стали попадать посторонние звуки. Выглянув в окно, музыканты обнаружили, что мимо дома движется похоронная процессия с сопровождающим ее оркестром, причем играл он, по словам Летова, «непередаваемо авангардно». В окно немедленно был высунут микрофон, но он фиксировал
