театральных постановках, выступая как актёром, так и режиссёром, занимался спортом, музицировал, рисовал… И, конечно, читал. Открывал для себя возвращённые имена, читал и отечественных, и зарубежных авторов. Это было время прозы и «молодёжной», начатой Аксёновым, и деревенской – вышли «Владимирские просёлки» Солоухина, и военной – Бондарев, Курочкин, Константин Воробьёв… Бабель и Платонов, непременные Ремарк и Хемингуэй, Стейнбек и Фолкнер, Кафка и О. Генри… Природа юмора О. Генри, основанного на парадоксе, оказалась Вампилову особенно близка (уже после университета, в 1962 году, он опубликует в иркутской газете «Советская молодёжь» очерк, посвящённый столетию столь ценимого им американского прозаика; написанный примерно в то же время рассказ Вампилова «Последняя просьба», при жизни автора, правда, не печатавшийся, обнаруживает прямую зависимость от новеллы О. Генри «Последний лист»).
Но и «школу» советской сатиры и юмора Вампилов тоже не прогуливал, наоборот, посещал её с примерным усердием. Так, мемуаристы не зафиксировали, насколько нам известно, прямых высказываний Вампилова о его любви к творчеству И. Ильфа и Е. Петрова, но его тексты в этом отношении не менее красноречивы, чем открытые признания. Вот, например, фрагмент из «Двенадцати стульев»:
«Завхоз 2-го дома Старсобеса был застенчивый ворюга. Всё существо его протестовало против краж, но не красть он не мог. Он крал, и ему было стыдно. Крал он постоянно, постоянно стыдился, и поэтому его хорошо бритые щёчки всегда горели румянцем смущения, стыдливости, застенчивости и конфуза. Завхоза звали Александром Яковлевичем, а жену его – Александрой Яковлевной. Он называл её Сашхен, она звала его Альхен. Свет не видывал ещё такого голубого воришки, как Александр Яковлевич».
А вот отрывок из фельетона Вампилова «Кот на базе»:
«Молодой человек покорнейше просил принять его на работу в ОРС [отдел рабочего снабжения] стройки.
Заглянули в его документы. Попробовали отказать.
– Вы же электросварщик.
– Но я хочу быть снабженцем.
Тогда ему заглянули в глаза. Они светились бескорыстием. Послушали его голос. В голосе молодого человека было столько желания, такая в нём угадывалась любовь к взвешиванию товаров и подписыванию накладных, что ему немедленно доверили базу ОРСа.
Глаза Александра Наумовича по-прежнему светились бескорыстием, но глазам противоречили руки – они не могли выпускать без остатка всё, что проходило через них. Выдавало ещё лицо, пылающее ярким круглосуточным румянцем. Это оттого, что Александр Наумович слишком часто пил. Пил, хотя отлично сознавал превосходство трезвого снабженца над пьяным».
Хотя у Александра Яковлевича и Александра Наумовича, если судить по их отчествам, разные отцы, но они тем не менее состоят в отношениях ярко выраженного литературного родства, превращающего их, по воле Вампилова, в близнецов-братьев.
А Сильва и Бусыгин из «Старшего сына», подобно набивающимся в отпрыски лейтенанта Шмидта Бендеру и Балаганову, претендуют на то, чтобы их «усыновил» капитан запаса Сарафанов (предвидя возражения знатоков вампиловской пьесы, поясним, что Сильва непосредственно за сарафановского сына себя не выдаёт, но в обмане активно участвует, благодаря совместной проделке становясь как бы побратимом Бусыгина).
Есть в текстах Вампилова и более тщательно замаскированные отсылки к Ильфу и Петрову. Например, в самом первом варианте пьесы «Двадцать минут с ангелом», носившем название «Сто рублей новыми деньгами», вместо Анчугина и Угарова действовали два фарцовщика – Несудимов и Белоштан. Можно предположить, что в их фамилиях нашли отражение расщеплённые черты образа Остапа Бендера. Белоштан – это парафраз мечтаний Остапа о Рио-де-Жанейро, где, по его мнению, «подавляющее большинство граждан ходит в белых штанах». А Несудимов – это аллюзия на автохарактеристику Остапа, давно ставшую ходячей цитатой: «Я, конечно, не херувим. У меня нет крыльев, но я чту Уголовный кодекс. Это моя слабость». Потенциальная несудимость Остапа, обусловленная тем, что он чтит Уголовный кодекс, сочетается здесь с предвосхищением ангельской темы второго из «Провинциальных анекдотов».
Смешно и печально. Таков юмор высшего сорта, юмор, наделённый чувством и мыслью.
Юмор – это убежище, в которое прячутся умные люди от мрачности и грязи.
Но не только «схемы смеха» тщательно изучал Вампилов у предшественников. Он читал друзьям наизусть стихотворения Тютчева и Блока. Преклонялся перед Чеховым, Толстым, Достоевским, Гоголем (ценил в том числе и «Выбранные места из переписки с друзьями»); постоянно перечитывал пьесы А.Н. Островского (особенно выделяя «Бесприданницу») и Сухово-Кобылина. Высоко ценил норвежца Генрика Ибсена – создателя «новой драмы», Эжена Ионеско, Артура Миллера, Теннесси Уильямса, Эдварда Олби…
При этом Вампилов порой удивлял друзей и знакомых нестандартными литературными пристрастиями. Например, Павлу Забелину[18] Вампилов говорил, что считает пьесы Александра Дюма образцом сочетания «художества» и «естества» (слова эти, сказанные в 1970 году, могли и не отражать художественных вкусов Вампилова студенческих и «преддраматургических» лет, но мы реконструируем не их эволюцию, а обобщённый портрет).
Произведения, входившие в круг чтения Вампилова, он не просто складировал в памяти, но критически осваивал, какие-то тексты трансформируя в собственном творчестве, вступая с ними в плодотворный диалог, а какие-то – преодолевая, отталкиваясь от них в своём движении вперёд к созданию индивидуальной поэтики и неповторимой стилевой манеры.
Елена Стрельцова в этой связи справедливо отмечает, что в очерке Вампилова «Белые города» (1963) дана «язвительная рецензия» на чрезвычайно популярную тогда «исповедальную прозу», причём не на какого-то её представителя (Василия Аксёнова, Анатолия Гладилина), а на её сквозной сюжет и константную систему образов. Вампилов писал: «Хорошо родиться где-нибудь в Мелитополе, в безмятежном южном городке, провести детство в яблонях и полусне, коллекционировать марки, презирать девчонок, учиться играть на кларнете, стать пловцом-разрядником. Хорошо быть смешным и легкомысленным, в белом городе шататься с друзьями по улицам, бесцельно и беспечально, провалиться на экзаменах, побродить по другим городам, поссориться с приятелями, влюбиться, помрачнеть, задуматься, послать всё к черту и вдруг уехать в Сибирь, на стройку. Хорошо ехать в Сибирь бывшим футболистом, ценителем сухих вин, остряком и сердцеедом. Из окна вагона смотреть на живописный осенний тлен и думать свою думу. Угадать (у Вампилова именно так; в значении „оказаться, очутится где-либо“. – Примеч. авт.) в тёмную глухариную тайгу, в суровые морозы, к суровому бригадиру, выстоять, перековаться и зажить по-новому. Не жизнь, а роман!»
Даже Чехов, перекличками с драматургией которого полны пьесы Вампилова и перед которым он по-настоящему преклонялся («Чехов – насквозь драматург, даже в письмах. Когда читаешь Чехова, то не замечаешь напечатанных в книге слов: сама жизнь течёт перед глазами», – подчёркивал Вампилов), стал не точкой притяжения, а полюсом отталкивания для формирующегося вампиловского театра.
Константин Рудницкий, один из ведущих советских театроведов, отмечал: «Если пьесы Чехова принципиально центробежны и полифония – обязательный закон чеховских композиций, то пьесы Вампилова столь же последовательно центростремительны и
