Более того – она ни разу не слышала даже их голосов.
Приготовленную еду попадья забирала в комнату, видимо, ели девочки прямо там. Иногда, выходя в сени по нужде, Маруся останавливалась на пару секунд, замирала, прислушиваясь к тому, что происходит за закрытой дверью, но не слышала ни звука. Ей казалось странным, что девочки не разговаривают друг с другом, не смеются так, как она смеется в школе с ребятами.
Марусю много чего пока что настораживало и пугало в этом странном, неуютном доме, но она успокаивала себя словами отца. Он любил повторять, что “поначалу вечно все не так, да не эдак, а потом – ничего, ко всему привыкается”. Ей очень хотелось верить, что и она здесь ко всему привыкнет.
***
Первая учебная неделя показалась Марусе бесконечной. Попадья своего обещания про пятничные пироги не выполнила. Да и не пекла она в пятницу никаких пирогов, сварила гороховицу и унесла дымящуюся кастрюлю в свою комнату. Маруся с тоской посмотрела ей вслед и сглотнула слюну. Может, это из-за того, что она провинилась в первые же дни? Ничего, уже завтра за ней приедет отец и дома она, наконец-то, вдоволь наестся и матушкиных пирогов, и горячей картошки с маслом. Не с голодного края приехала, перетерпит.
В отличие от строгой попадьи, повариха бабушка Надя относилась к Марусе с добротой. Она словно чувствовала, что девочку что-то тревожит, подходила к ней каждый день, подсовывала исподтишка, чтобы никто не заметил, что-нибудь съестное – вчерашнюю лепешку или вареную картофелину, спрашивала, все ли у нее хорошо.
– Все хорошо, бабушка Надя. По родным только очень скучаю, – вздыхала Маруся.
– Попадьиха тебя не обижает? – спрашивала бабушка Надя, прищуривая и без того маленькие глазки, – Уж больно она сурова, говорят!
– Нет, не обижает, – отвечала Маруся, а самой при этом хотелось заплакать, броситься к ней на шею и рассказать, как тоскливо ей живется в доме злой и сварливой женщины, как она боится розг, стоящих в углу кухни.
Но Маруся скрывала свои чувства и переживания. Правда, она замечала, как после их разговора бабушка Надя подходила к Катерине Ивановне, и вдвоем они о чем-то долго перешептывались, поглядывая на Марусю.
– Смотрят и смотрят! Лицо, что ли, у меня сажей испачкано? – как-то раз подумала Маруся и покраснела от стыда.
На перемене она, на всякий случай, тщательно умыла лицо водой и обтерлась подолом платья. Очень уж ее смущали странные, задумчивые взгляды молодой учительницы.
***
Маруся ждала приезда отца с огромным нетерпением. Наконец, в субботу перед обедом она услышала знакомый грохот его повозки за окнами. Девочка соскочила с лавки и прильнула носом к стеклу. Губы ее задрожали от радости. Когда отец вошел в дом, она бросилась ему на шею и принялась обнимать и целовать его.
– Батя, хороший мой, наконец-то ты приехал! – радостно воскликнула Маруся, уткнувшись в отцовскую рубаху.
– Ну-ну, Маруська! Так сильно соскучилась, что ли, девка моя любимая?
– Соскучилась, батя! Сил нет, как соскучилась! – задыхаясь от счастья, проговорила Маруся.
Она торопливо схватила из-под лавки свой узелок, приготовленный еще с раннего утра, и подошла к дверям.
– Да обожди, торопыга. Дай хоть дух перевести! Расскажи, как в школе? Уроки прилежно учишь? – спросил отец, присаживаясь на лавку.
– Прилежно, Катерина Ивановна меня часто хвалит, – ответила Маруся.
– Умница, дочка. Так и надо учиться всегда, чтоб хвалили! – гордо произнес отец.
– Батя, пошли уже?
Маруся вопросительно взглянула на отца, и тут дверь в комнату попадьи открылась. Отец заискивающе улыбнулся и учтиво поприветствовал попадью, вышедшую из комнаты с улыбкой на лице. Маруся впервые за неделю увидела, как эта, вечно строгая женщина, улыбается. Но улыбка ее была неискренней и неприятной.
– Как дочка моя поживает у вас, Елена Алексеевна? Не сильно проказничает? Не докучает вашим девочкам? Розги, небось, не пригодились, как я и говорил? – спросил отец, с гордостью похлопав по плечу Марусю.
– Прилежная у тебя дочь, Никанор Андреевич, жаловаться на нее не буду. Приходит с учебы и сразу за уроки. Я после молитв из комнаты выгляну, а она уже спит, – сказала попадья ненатурально тонким голосом, и губы ее снова растянулись в масляной улыбке.
Она подошла к Марусе и потрепала ее по щеке, отчего у той мороз прошел по коже. Никогда Маруся не понимала, как с одними людьми можно быть одной, а с другими – другой, ведь это же вранье какое-то получается. С Марусей попадья – злая и сварливая, а с ее отцом – добрая и приветливая. Как же это так? То есть, взрослым можно врать, а детям – нет? Ведь взрослым за вранье ничего не бывает, а детей за то же самое вранье розгами лупят. Несправедливо!
– Девочки твои как поживают? Я вот гостинцев им привез, жена моя сдобные булочки с утра напекла, положила и вам немного.
– А ты зайди, Никанор Андреевич, сам отдай им. Они будут рады! – попадья гостеприимно распахнула дверь своей комнаты и махнула рукой, приглашая отца войти, – заходи, поздороваешься с девочками, помолимся вместе у иконки об их здравии.
Маруся снова почувствовала этот странный запах – тягучей горечи, растопленного воска и ладана. Она тоже хотела пройти за отцом в комнату, но попадья ловко преградила ей путь и закрыла дверь прямо перед ее носом.
– Тебе нельзя. Ты тут обожди, – строго сказала она.
Маруся слышала, как отец что-то говорит, обращаясь, по-видимому, к дочкам попадьи, но, чтобы они что-то отвечали ему – этого она не слышала.
Марусе стало так любопытно, что она не могла спокойно устоять на месте. Отец был здесь, поэтому ей было не так боязно. Зато любопытство теперь просто распирало ее изнутри. Слегка подтолкнув дверь ногой, Маруся прильнула одним глазом к образовавшейся щели.
В комнате попадьи царил полумрак, окна были занавешены плотной тканью, кругом горели свечи в старинных, позолоченных лампадках, и казалось, что их дрожащее сияние оживляет иконы, висящие на стенах. Только это были какие-то странные иконы, Маруся таких никогда не видывала. На них были изображены не святые, а какие-то непонятные существа. Или ей в потемках так показалось? Она видела, как отец перекрестился на одну из икон и поклонился ей. Он всегда так делал, когда бывал в церкви. Марусе стало не по себе. Нехорошее, гнетущее и давящее чувство навалилось на нее откуда-то сверху, стало трудно дышать, и она осторожно прикрыла дверь. Подойдя к своей лавке, она села и только тогда смогла вздохнуть.
– Как же они там живут? Там и воздуха-то нет совсем, дышать нечем! – прошептала Маруся, – еще