А Гурс… Мальчишка мог, конечно, простудиться и без всякого Гурса. Но это же надо додуматься: тащить по такой дороге ребенка в город вместе с индюками. Тьфу!

В правлении никто не захотел разговаривать с Артаганом о его уходе с должности. Парторг, тот прямо сказал председателю:

— Партбюро даже не допустит, чтобы твое заявление зачитали колхозному собранию.

Артаган очень рассчитывал на Строгого Хакима, даже собирался съездить к нему в райцентр, как приехал вдруг сам Строгий Хаким и сказал Артагану:

— Не трать время на напрасные поездки. Районное начальство тебя и слушать не станет. Я там докладывал о нашем с тобой разговоре, на меня прикрикнули. Будто я виноват в этой твоей затее!

Откинув голову, Строгий Хаким долго смотрел на задумавшегося Артагана, словно впервые увидел его, и произнес с некоторым удивлением:

— Вот видишь, как ты еще всем нам нужен! Ну что ты собираешься делать на покое? Никак не пойму. Перебирать четки? Так ты вроде и не из мюри́дов[10]. Разводить пчел и возить мед на грозненский базар?

Артаган легко, почти неслышно прошелся в своих кирзовых сапогах из конца в конец тесного, темного председательского кабинетика и ответил:

— Разные у нас с тобой мысли, ва, человек…

Потом, вскинув глаза на Строгого Хакима, попросил:

— Разреши мне съездить на денек в город, если ты тут обойдешься без меня.

Тот безразлично пожал плечами, что можно было понять как согласие.

… Когда «газик» выехал за околицу аула, Артаган кивнул головой влево.

— Что, опять через ущелье поедем? — удивился шофер. — После дождей там все в лесу развезло. И что тебе так понравилась эта дорога…

— Мне опять поговорить с Гурсом надо… — усмехнулся Артаган, упрямо кивнув еще раз головой влево.

— Вот уж с кем бы моя машина никогда не захотела разговаривать!.. Рессору опять пришлось менять. Посчитал бы какой-нибудь бухгалтер, сколько ущерба аулу этот Гурс принес. А все из-за нашего цабатоевского упрямства; каждый раз норовим напрямую проехать!

Шофер не знал, что самый строгий бухгалтер, счетовод всех проделок Гурса сидит рядом с ним. Артаган помнил все, что случалось на этой реке, помнил и то, чего не мог помнить по возрасту шофер. Был, например, год страшного наводнения и ливней, когда Гурс надолго рассек надвое аул Ца-Батой, а два других аула, лежащих в низине, чуть не слизнул. Но это редкий случай. Чаще всего Гурс довольствовался тем, что наглухо запирал ущелье. Не пройти по берегам реки и через нее, не проехать. Там, где ущелье раздвинуто, еще ничего, но есть места — Артаган знает их наперечет, — где река течет среди скал. Размыть их ей трудно. Поэтому река мечется от одного берега к другому, в таких теснинах она особенно полноводна и опасна.

Три года назад в одном из таких мест Гурс перевернул бричку с чабанским скарбом. Возница-чабан мог бы спастись, но он пожалел лошадь, захотел обрезать ей постромки. Не успел. Погибла лошадь, разбило о валуны чабана, бричку превратило в щепы.

Случалось на Гурсе и такое, что приносило ущелью смеха больше, чем горя. Хотя Кривой Хасан, кузнец из аула Борзи, до сих пор не может вспоминать об этом без злости. Он пожелал, чтобы ему засватали невесту не в ущелье, а из-под Грозного. Где-то там в долине он высмотрел себе подходящую. Как ему ни толковали, что лучше бы брать местную девушку, привычную к горам, Кривой Хасан твердил свое: «У нее, во́ллахи-би́ллахи[11], каждый глаз величиной с чайное блюдце!» — «Ну что ж, — нехотя согласились родичи Хасана. — У тебя всего один глаз, зато у нее каждый с блюдце. Сватаем!»

Гурс опустошил грузовик, в котором везли невесту и весь по́ртал[12]. Когда всплыл из кузова полированный шифоньер и закачался на бурных волнах перед дальней дорогой, невеста перенесла это стойко. Набухла и перевалилась через борт машины перина — к этому тоже девушка отнеслась терпеливо. Но когда оказался под угрозой чемодан с отрезами, невеста вцепилась в него мертвой хваткой, как ни кричали ей дружки жениха: «Отпусти, ради аллаха! Это же Гурс! Это тебе не твой долинный ручеек! Унесет тебя вместе с чемоданом!.. И тогда Хасан нам из-за тебя кровную месть объявит!»

Невеста поплыла вместе с чемоданом. Ее удалось выловить, но уже без чемодана и полуголую, потому что волны сорвали с невесты все ее легкие шифонные наряды.

Артаган невольно усмехнулся, вспомнив, как бесновался Кривой Хасан, как клял своих родичей-стариков, потрясая перед ними кувалдой:

«Ваши паршивые старинные обычаи виноваты, фанатики вы проклятые! Почему жениху запрещено самому и за невестой своей поехать, и на свадьбе собственной присутствовать? В каком загсе это записано? Ведь если бы я поехал за невестой сам, я бы и чемодан спас с отрезами, и эту дуру удержал в кузове. Все ущелье потешается, что мне голую невесту привезли!»

Как преступник-рецидивист, Гурс не раз имел дело и с прокурорами. Об этом Артаган подумал, когда проезжал мимо Голубой скалы. Так называли мрачный утес, потому что к осени на его каменистой крутизне, на которой и земля-то не держится, каким-то чудом расцветают небесно-голубым ковром удивительно цепкие и живучие цветы.

Председателю было неприятно вспоминать историю, случившуюся здесь год назад, но заставил вспомнить шофер. Он сказал, когда проезжали под Голубой скалой:

— Знаешь, что плел, говорят, вчера в чайной Хурьск? Что тебя прогоняют с председателей! За недостачу зерна… Никак не может он простить тебе ту историю с углем, помнишь?

Лицо Артагана было по случаю поездки в город гладко выбрито, кроме губы, на которой темнели редкие волосики усов. Председатель заметил в зеркальце над головой, как потемнело после слов шофера у него лицо, и провел по щеке рукой. Показалось, что щека горит. Артаган улыбнулся своей неясной улыбкой и ответил шоферу:

— А ты знаешь поговорку? «Кто придет рассказывать о клевете — дважды враг»…

— Да я же только тебе… — растерялся шофер.

— Другим можешь, если хочешь, а мне зря рассказываешь. И не Хурьск он, а Харо́н. Человек ведь! Не свинья.

— Ну, пусть будет Харон, — согласился шофер. — Сумасшедший Харон!

У Харона было в ауле две клички. Те, кто его побаивался, называли его в душе «Сумасшедший Харон», но чаще говорили про Харона за глаза «Хурьск»: