Прими путника, дорога!
…От этих высокогорных чеченских аулов — рукой подать до просторной долины, до столицы республики. Однако живут эти аулы отрезанными от мира: ущелье заперто буйной кавказской рекой, имя которой напоминает грозное рычание зверя. Гурс, неукротимый Гурс… В дни половодья он переворачивает автомашины и арбы, губит путников, он словно говорит жителям Ца-Батоя и соседних аулов: «В объезд, в объезд! Есть круговая дорога — вот и пользуйтесь ею, а кто пойдет напрямую — берегись!»
Но ведь цабатоевцы тоже неукротимы. Такой уж у них характер, что не любят они в жизни объездов. Весело и бесстрашно готовы они подняться против любого зла.
Вот против Гурса и поднялись они. А возглавил их самый неукротимый и мудрый цабатоевец, в прошлом учитель, недавний председатель колхоза, Артаган Темиров.
Об этом рассказывает повесть ингушского писателя Ахмета Мальсагова.
Герои этой книги полны оптимизма, веры в добро, как и герои других книг Ахмета Мальсагова: «Расплата», «Край вейнахов», «Лорс рисует афишу», «Звезда» над Эльбрусом», а также пьес.
Сейчас писатель работает над романом о молодых горцах — рабочих, построивших большой завод и фабрику в одной из долин родной Чечено-Ингушетии.
Глава I
Невыразимое горе стояло над миром… Впрочем, имеется в виду не вся Вселенная, а только чеченский аул Ца-Бато́й, раскинувшийся на берегу горной речки Гурс. И даже не весь аул, а его центральный каменистый пятачок, к которому сбегались горбатые улочки.
Но этот-то пятачок и был всей Вселенной для человека, охваченного вышеупомянутым горем. Следовало ожидать, что сейчас из уст страдающего человека исторгнутся скорбные и гневные слова о людской несправедливости, о жестокости судьбы. И полетят эти печальные слова над каменистым пятачком и горбатыми улочками, заглушат ворчанье реки Гурс, достигнут лесистых гор, отзовутся многократным эхом:
«Ва, нах![1] Уо, голубое небо! Уо, бездушно сияющее солнце! Услышьте крик моего сердца! Почему одни упиваются всеми радостями жизни, а мне даровано только горе?! Почему одним — все, а мне — ничего?!»
Однако из уст страдальца не вылетали эти слова. Может быть, потому, что истинная скорбь не умеет говорить. А скорее всего потому, что страдалец еще не умел говорить. Ибо ему не было и трех лет. И он пока что был лишен даже такой обыкновенной мужской принадлежности, как штаны. Не умея говорить, он выражал горе наилучшим способом, который ему был доступен: ревел, размазывая слезы кулачком по толстым щекам. Этот горестный басовитый рев не адресовался ни к кому конкретно. Просто ко всему человечеству.
Но ведь горе любому из нас приносит не человечество вообще, а конкретные личности.
Вот они. Упивающиеся радостями жизни. И бесстыдно равнодушные к чужой печали. Целая стая эгоистов с зачерствевшими сердцами.
Верховодила этими бессердечными девчонка лет девяти. Приметна она была лишь тем, что голова у нее острижена наголо. В горских аулах стригут девчонок для того, чтобы потом коса выросла густой, длинной — есть здесь такое поверье. У этой девчонки голова была острижена не машинкой, а ножницами. Может быть, даже теми самыми ножницами, которыми стригут овец. Поэтому голова была очень похожа на островерхую гору Ялат-Лом — Зерновая гора, — которая и по сей день опоясана древними земледельческими террасами — уступами с жесткими щеточками порыжевшего бурьяна.
Ватага себялюбцев играла в «кул». Коротенькая палочка-кулик укладывается на землю. Тонкой битой надо попасть по заостренному концу кулика так, чтобы он взлетел в воздух. И сразу же ухитриться попасть в воздухе битой по кулику.
Это не удавалось никому. Промахивалась и стриженая, но очереди старалась не уступить. Она выхватывала у мальчишек кулик, присаживалась на корточки так, что ее острые коленки торчали выше больших, прозрачных на солнце ушей и даже выше полосатой рыжеволосой макушки. И укладывала кулик так, чтобы он мог от удара битой взлететь как можно выше. В этот миг великой сосредоточенности никто не решался помешать девчонке, потому что она действовала с такой самоуверенностью, будто вокруг нет никого.
В этот-то самый миг и подкрадывался бесштанный. Оказывается, он неустанно следил сквозь слезы за всем происходящим. Как только девчонка присаживалась на корточки, он тотчас прекращал рев. И, переваливаясь из стороны в сторону, ковылял босыми ногами по острым камешкам к играющим. Он брал биту двумя руками и просовывал ее между ногами мальчишек, чтобы ударить по кулику. Но раздавались гневные протестующие крики. Одна лишь стриженая давала отпор молча. Она оборачивалась к бесштанному, вырывала у него из рук биту, а потом зло пихала его в грудь.
Упав голым задиком на щебень улицы, наглец захлебывался в реве, потом вставал и отходил в сторону. Продолжая вопить, он зорко следил за событиями и караулил свой миг. Может быть, за его упорством таилась проснувшаяся страсть к первой настоящей игре. А может быть, в этом неукротимом сердце шевелился пережиток проклятой старины, когда истинный горец не мог терпеть, чтобы женщина лезла в мужские дела: ведь «кул» — игра чисто мальчишеская!
Мир был, как уже сказано, безразличен к горю страдальца. Да он и пустынен сегодня, этот мир. В такой погожий весенний день редко кто из цабатоевцев не в поле. А если и пройдет кто через центральный, пышущий жаром пятачок, то обращает внимание на ребятишек не больше, чем на копошащихся в тени плетня кур. Один спешащий прохожий поморщился и пробормотал, рассеянно глянув на орущего:
— Осто́парлах[2], до чего же у этого рыжего громкая зурна!..
Старушка в длинном черном платье, быстрая, как мышь, на ходу крикнула кудахтающим голосом:
— Ва, дети! Среди вас старших нету, что ли, чтобы этого горластого успокоить?
Но она тут же забыла о маленьком крикуне, потому что заметила два ведра с водой и сиротливо валявшееся рядом с ними коромысло.
Пошарив глазами по стайке ребятишек, старушка крикнула стриженой:
— Эй, обкорнанная голова! Тебя же, наверное, к роднику посылали, а не за кипятком! Выставила воду на солнцепек!
Стриженая зло боднула острой макушкой воздух и не оглянулась, потому что опять возилась с куликом.
В это время из тесного переулка к самому центру аульного пятачка съехала машина — «газик», съехала с выключенным мотором, чуть шурша шинами по щебню, и остановилась, будто размышляя: а теперь куда?
Это была машина председателя колхоза Артага́на Теми́рова. Он сидел ссутулясь рядом с шофером. Из-под его потертой папахи свисали концы запотевшего носового платка.
Председатель склонился через борт
