Сухое к Комару явил презренье Лев;

Зло взяло Комара: обиды не стерпев,

Собрался, поднялся Комар на Льва войною.

Сам ратник, сам трубач, пищит во всю гортань

И вызывает Льва на смертоносну брань.

    Льву смех, но наш Комар не шутит:

То с тылу, то в глаза, то в уши Льву он тру́бит!

И, место высмотрев и время улуча,

        Орлом на Льва спустился

    И Льву в крестец всем жалом впился.

Лев дрогнул и взмахнул хвостом на трубача.

Увёртлив наш Комар, да он же и не трусит!

Льву сел на самый лоб и Львину кровь сосёт.

Лев голову крути́т, Лев гривою трясёт;

    Но наш герой своё несёт:

То в нос забьётся Льву, то в ухо Льва укусит.

            Вздурился Лев,

        Престрашный поднял рёв,

    Скрежещет в ярости зубами,

    И землю он дерёт когтями.

От рыка грозного окружный лес дрожит.

Страх обнял всех зверей; всё кроется, бежит:

    Отколь у всех взялися ноги,

Как будто бы пришёл потоп или пожар!

            И кто ж? – Комар

    Наделал столько всем тревоги!

Рвался, метался Лев и, выбившись из сил,

О землю грянулся и миру запросил.

Насытил злость Комар;

                                Льва жалует он миром:

Из Ахиллеса вдруг становится Омиром

                И сам

Летит трубить свою победу по лесам.

Волк и Ягнёнок

У сильного всегда бессильный виноват:

Тому в истории мы тьму примеров слышим,

    Но мы истории не пишем,

А вот о том как в баснях говорят.

Ягнёнок в жаркий день зашёл к ручью напиться;

    И надобно ж беде случиться,

Что около тех мест голодный рыскал Волк.

Ягнёнка видит он, на до́бычу стремится;

Но, делу дать хотя законный вид и толк,

Кричит: «Как смеешь ты, наглец, нечистым рылом

    Здесь чистое мутить питьё

                    Моё

            С песком и с илом?

            За дерзость такову

            Я голову с тебя сорву». —

«Когда светлейший Волк позволит,

Осмелюсь я донесть, что ниже по ручью

От Светлости его шагов я нá сто пью;

        И гневаться напрасно он изволит:

    Питья мутить ему никак я не могу». —

            «Поэтому я лгу!

Негодный! Слыхана ль такая дерзость в свете!

Да помнится, что ты ещё в запрошлом лете

    Мне здесь же как-то нагрубил;

    Я этого, приятель, не забыл!» —

    «Помилуй, мне ещё и от роду нет году», —

Ягнёнок говорит. «Так это был твой брат». —

«Нет братьев у меня». —

                                         «Так это кум иль сват,

И, словом, кто-нибудь из вашего же роду.

Вы сами, ваши псы и ваши пастухи,

        Вы все мне зла хотите,

И если можете, то мне всегда вредите,

Но я с тобой за их разведаюсь грехи». —

«Ах, я чем виноват?» – «Молчи! Устал я слушать.

Досуг мне разбирать вины́ твои, щенок!

Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать».

Сказал – и в тёмный лес Ягнёнка поволок.

Две собаки

    Дворовый верный пёс

            Барбос,

Который барскую усердно службу нёс,

    Увидел старую свою знакомку

        Жужу, кудрявую болонку,

На мягкой пухово́й подушке, на окне.

    К ней ластяся, как будто бы к родне,

        Он с умиленья чуть не плачет

            И под окном

        Визжит, вертит хвостом

            И скачет.

    «Ну что, Жужутка, как живёшь

С тех пор, как господа тебя в хоромы взяли?

Ведь помнишь: на дворе мы часто голодали.

    Какую службу ты несёшь?» —

«На счастье грех роптать, —

                                    Жужутка отвечает, —

Мой господин во мне души не чает;

    Живу в довольстве и добре,

        И ем и пью на серебре;

Резвлюся с барином; а ежели устану,

Валяюсь по коврам и мягкому дивану.

    Ты как живёшь?» —

                            «Я, – отвечал Барбос,

Хвост плетью опустя и свой повеся нос, —

    Живу по-прежнему: терплю и холод

            И голод

    И, сберегаючи хозяйский дом,

Здесь под забором сплю и мокну под дождём;

        А если невпопад залаю,

        То и побои принимаю.

    Да чем же ты, Жужу, в случа́й попал,

        Бессилен бывши так и мал,

Меж тем как я из кожи рвусь напрасно?

Чем служишь ты?» – «Чем служишь!

                                        Вот прекрасно! —

    С насмешкой отвечал Жужу, —

    На задних лапках я хожу».

        Как счастье многие находят

Лишь тем, что хорошо на задних лапках ходят!

Свинья под Дубом

    Свинья под Дубом вековым

Наелась желудей досыта, до отвала;

    Наевшись, выспалась под ним;

    Потом, глаза продравши, встала

И рылом подрывать у Дуба корни стала.

    «Ведь это дереву вредит, —

    Ей с Дубу Ворон говорит. —

Коль корни обнажишь, оно засохнуть может». —

    «Пусть сохнет, – говорит Свинья, —

    Ничуть меня то не тревожит;

    В нём проку мало вижу я;

Хоть век его не будь, ничуть не пожалею;

Лишь были б жёлуди: ведь я от них жирею». —

«Неблагодарная! – промолвил Дуб ей тут. —

    Когда бы вверх могла поднять ты рыло,

        Тебе бы видно было,

    Что эти жёлуди на мне растут».

    Невежда так же в ослепленье

    Бранит науки и ученье

    И все учёные труды,

Не чувствуя, что он вкушает их плоды.

Парнас

Когда из Греции вон выгнали богов

И по мирянам их делить поместья стали,

Кому-то и Парнас тогда отмежевали;

Хозяин новый стал пасти на нём Ослов.

            Ослы, не знаю как-то, знали,

            Что прежде Музы тут живали,

            И говорят: «Недаром нас

                Пригнали на Парнас:

            Знать, Музы свету надоели,

            И