— Сегодня ведь твой выходной?

От его позы живот кажется ещё более круглым — как будто он носит в себе целый отдельный мир недовольства.

— Хотела подправить пару отчётов, — лгу. Я вру так часто, что слова сами находят дорогу наружу, как вода по привычным руслам.

Он знает, что я торчу здесь чаще, чем дома. Поэтому то, что он остановился поговорить — почти аномалия.

— На, — бурчит он, вытаскивая из кармана смятую двадцатку. Он расправляет её тщательно, словно гладит шерсть мёртвому животному, и протягивает мне. — Слышно, как твой желудок орёт. Принеси нам по сэндвичу из Benny's.

Бенни.

Удар сердца.

Холод, такой резкий, будто кто-то провёл лезвием вдоль позвоночника.

— Что? — выдыхаю, чувствуя, как дрожь разбегается по коже.

— Jenny's Subs, через дорогу, — ворчит он и прищуривается. — Ты чего побелела? Она ведь прошла последнюю проверку по санитарии. Про крысу — это слухи.

Он отмахивается от меня, будто я — назойливая муха.

Дженни, а не Бенни.

Даже имя — ножом по нервам.

Ненавижу, что он всё ещё владеет частью моего тела, моего реагирования, моего воздуха.

— Вообще-то, шеф, у нас убийство, — произносит детектив Маркус, проходя мимо и бросая на меня взгляд. — Она мне нужна, если вы не против.

Стэнтон вырывает двадцатку у меня из пальцев, будто она никогда мне и не принадлежала, и кивает — жестом приказывая следовать за Маркусом.

Очарователен, чёрт бы его взял. И задница у него — как картинка.

Но меня сейчас интересуют только дела.

И тени, которые начинают шевелиться где-то в глубине моей памяти.

«Ну и зачем я тебе?» — спрашиваю я, когда мы медленно подкатываем к унылому жилому дому, в котором стены будто впитывают в себя человеческие беды. Ни один детектив в отделе меня особенно не жалует, так что его просьба поехать со мной звучит странно, почти личным вызовом.

«Увидишь,» — ухмыляется Маркус, и это «увидишь» пахнет бедой.

Я хмурюсь, прикусываю внутреннюю сторону щеки, следуя за ним по коридору, где воздух нашпигован голосами соседей — гудящими, тревожными, словно насекомые, встревоженные светом.

«Мы неделями говорили вам, свиньи, что он её в конце концов грохнет, а вы, блядь, ничего не сделали!» — визжит женщина, размахивая руками над головой, будто пытаясь разогнать стаю ос, роящихся внутри собственного черепа.

Маркус кивает на открытую дверь за её спиной и рявкает:

«Внутрь. Сейчас.»

Она фыркает, но остаётся стоять там, где может наблюдать — ей нужно зрелище расплаты, хоть какое-то доказательство, что мир иногда замечает тех, кто кричал напрасно.

У входа в квартиру толпятся офицеры. Один из них выглядит так, будто секунду назад съел мыло: бледный, стеклянный взгляд, готовый испепелить свои блестящие чёрные туфли. Новенький. Ещё один, который думал, что полиция — про порядок, а не про человеческое зверьё.

«Разведите людей по квартирам. Скажите им, что позже мы вернёмся за показаниями,» — приказываю ему, и он словно цепляется за мой голос, чтобы не рухнуть.

Я проталкиваюсь внутрь.

Слева — кухня, и там кто-то шумит. Глухие голоса, движения, запах крови и дешёвого пива скользят по стенам.

Двое полицейских сидят напротив крупного, жилистого мужчины в наручниках. Он голый по пояс; грудь и лицо забрызганы кровью, словно он вышел из чёртовой мясорубки. Он орёт, что это был несчастный случай, требует немедленно его отпустить. Он пытается выглядеть уверенным — но его глаза выдают его. Эти глаза… я уже видела их раньше. У Бенни. Даже не глаза — тёмные дыры, где не живёт ни раскаяние, ни сострадание, ни капля человечности.

Меня тянет дальше, как магнитом. Я оказываюсь в гостиной — и там она.

Женщина. Лежит на спине, обнажённая, безмолвная, брошенная. Я скольжу взглядом вдоль её тела, каждый след записывая внутри, будто вырезая на камне.

Синева на запястьях — свежая, ещё не успевшая потемнеть. Недавние верёвки.

Старые и новые синяки между бёдер — грубость, навязана, выучена, повторена.

Крупные пятна вокруг горла — пальцы, которые сомкнулись слишком сильно, оставив ей слишком мало воздуха, слишком мало шансов.

Это — смерть. Настоящая. Не случайная. Не «упала».

На затылке — рана. Тупой удар. Но кровь на мужике в кухне, отсутствие воспаления, скудность пятен — всё кричит: он сделал это уже после того, как задушил её.

Я перекатываю плечи, вытаскиваю из кармана перчатки и медленно надеваю их — щелчок резины звучит почти как приговор.

Возвращаюсь на кухню.

Он смотрит на меня снизу вверх, подбородок вздёрнут, будто хочет казаться выше крови, что на нём засохнет.

«Это был несчастный случай. Она упала,» — сквозь сжатые зубы.

«А синяки?» — спрашиваю я холодно, изучая капли на его груди. Он не понимает, что всё уже сказано.

«Мы жёстко трахались,» — пожимает плечами. — «Ей нравилось. Бьюсь об заклад, и тебе бы понравилось.»

Он облизывает губы, посылает мне чмок, морщит нос.

«Если только ты не ёбаная лесбиянка.»

Ах да. Моё отсутствие розовых рюшек снова кого-то испугало.

«Чем ты пользовался?» — спрашиваю тихо.

Он вздрагивает. Глаз дёргается.

«Чтобы размозжить ей голову?» — уточняю.

«Она ударилась об камин!» — его голос переходит на визг, в котором больше паники, чем уверенности.

Я смеюсь — коротко, сухо, словно ломаю ветку.

«Я держал её после,» — пытается он оправдаться, — поэтому кровь на мне.

«Ты идиот.»

Он напрягается, всё тело сжимается, как пружина, но я продолжаю:

«Ты — насильник и тупой кусок дерьма. Ты задушил свою девушку, а потом начал панически метаться. Ждал, пока твой крошечный мозг сообразит хоть что-то, нашёл тяжёлый предмет, размозжил ей голову, а потом притащил тело к камину, надеясь, что кто-то купится.»

Я тыкаю пальцем в его грудь — он едва не вздрагивает.

«Вскрытие покажет, от чего она умерла. Но пока — маленький урок анатомии. После смерти кровь не свертывается так же. Она не бьёт из сосудов, не льётся под давлением сердца. Она просто… стоит.»

Он не успевает возразить.

Я хватаю его за затылок и со всей своей злостью, накопленной за годы, вдавливаю его лицом в стол. Хруст — резкий, сочный. Его нос сдаётся первым.

«Я ТЕБЯ УБЬЮ, СУКА!» — орёт он, забрызгивая стол собственной кровью.

«Ты споткнулся,» — бросаю я, разворачиваясь.

Улетают в унисон два голоса униформ:

«Ты споткнулся.»

«Где-то здесь будет спрятано то, чем он бил её уже после смерти,» — говорю Маркусу. — Трофей, статуэтка, что-нибудь тяжёлое. Реальная смерть — удушение. Я поеду домой.»

Хотя мы оба понимаем — настоящего дома у меня давно нет.

Маркус знал, что я вспыхну, как керосин, стоило только приблизить меня к подозреваемому. Именно поэтому он и потащил меня туда — не потому что нуждался в помощи, а потому что ждал зрелища. Он слишком хорошо знает: я ненавижу насилие над женщинами сильнее, чем собственные шрамы, и это делает меня неудобной, опасной, непредсказуемой. Но я не его забава и не инструмент. Я могла бы выполнить его чертову работу вслепую, но оставаться на стадии “уборки” — это уже слишком, даже для меня.

Добравшись домой, я проваливаюсь в постель, словно в снег после затяжной бури, и прижимаюсь к теплому телу своего парня — Бо.

Бо Адамс. Мальчик по соседству, ставший моей тихой пристанью. Когда меня нашли, когда вернули родителям, они не понимали, как держать меня, как разговаривать со мной, как не бояться собственного, иссечённого бешенством ребенка. Они были беспомощны перед моей яростью: я была золой и пламенем одновременно — злой, что мы так и не нашли её; злой на себя, на полицию, на мир, на тех, кто дышал рядом. И злость эта пожирала всё.

Но именно Бо стал моей первой попыткой снова стать человеком.

Через три месяца после возвращения он потащил меня на тренировку по самообороне. Тогда моя голова была еще расколота на осколки, тело — слишком хлипкое, чтобы держать даже собственный вес, а мысли — рваными, как старые бинты. Но постепенно тренировки превратились в манию. Я училась защищаться, потом — ломать, потом — атаковать. Из боксерских перчаток вырастали когти, из ударов — язык выживания.