Снова заставляю себя двигаться — ещё быстрее, ещё яростнее — пока истерический всхлип не разрывает горло, когда до меня доходит: мы наконец-то свободны. Как только я найду людей, помощь, хоть кого-то — этого безумца уведут в наручниках, а мы вернёмся домой, в объятия мамы и папы. Я несу в себе их образы — затемнённые, затёртые временем, но всё ещё живые — как слабый свет внутри тёмного мешка, когда выбегаю из леса.

Передо мной, примерно в сотне ярдов, тянется дорога. Вдалеке — свет. Фары. Машина движется прямо ко мне, медленно, спокойно, как будто мир не рушится вокруг. Волна облегчения прокатывается по костям, и я распахиваю руки шире, чем позволяет кожа.

— Помогите! — кричу я, срывая голос, продолжая нестись вперёд.

Машина движется не так быстро — достаточно медленно, чтобы меня заметить, чтобы остановиться. Чтобы спасти. Чтобы…

— Помогите! — повторяю, хрипя, и чувствую, как слёзы заливают глаза, превращая всё вокруг в расплывающийся светящийся хаос.

Когда автомобиль замедляется, я начинаю плакать так сильно, что едва вижу дорогу. Но не замедляюсь. Не имею права. Я машу руками, пока мои изрезанные, окровавленные ступни не касаются тёплого асфальта.

— Помогите!

Визг тормозов рассекает воздух — меня увидели. Остановятся. Спасут. Помо…

Удар.

Звук металла, врезающегося в тело, похож на удар молота по пустой бочке. Меня отбрасывает в сторону, мир взрывается светом и болью, кости ломаются, трещат, лопаются — как сухие ветки, по которым я только что бежала. Я не понимаю, где верх, где низ, пока голова с силой не встречается с асфальтом, и резкий хруст проносится внутри черепа, будто чужие пальцы ломают меня изнутри.

И тогда я смотрю вверх.

Звёзды. Настоящие. Живые. Рассыпаны сияющими иголками по чёрному холсту неба. Их свет пульсирует над мной, пока тёплая, густая жидкость стекает от виска, растекаясь по дороге. Я не видела небо четыре года. Оно чужое, завораживающее, прекрасное — и такое далёкое.

Рядом склоняется женщина — пожилая, седые пряди сливаются с ночным воздухом. Она кричит мне что-то, зовёт держаться, просит не уходить. Но я уже не могу держаться. Я чувствую, как звёзды меркнут, дрожат, исчезают, уплывают вместе с моим сознанием. Мир начинает сгущаться, сворачиваться, тонуть в чернильной темноте. Её черты расплываются.

И мрак забирает меня.

Не сдавайся, Мэйси.

Я вернусь за тобой.

Глава первая

«Красный»

Восемь лет спустя…

— Джейд, с тобой всё в порядке? Ты выглядишь так, будто совсем не ешь.

Я поднимаю глаза на мамины, обеспокоенные, ищущие взглядом глаза и улыбаюсь, отправляя в рот ложку красного бархатного торта, который она принесла к нашим кофе. Мы устроились в небольшом кафе в центре города. Ярко-красные кожаные скамьи потрескались по швам, но еда вкусная, а кофе — крепкий, как я люблю.

— Со мной всё в порядке, мама, и я не такая худая, как раньше.

Это правда. Сегодня утром, чтобы застегнуть любимые джинсы, мне пришлось воспользоваться вешалкой, чтобы натянуть петлю на пуговицу.

— Тебе стоит зайти к нам на обед… Твой отец будет рад тебя видеть. Мама улыбается, и морщинки у глаз растягиваются в лёгкой радости.

Я подношу кружку к губам, чувствуя тепло, которое медленно проникает сквозь керамику в ладони, и вдыхаю пар, клубящийся над поверхностью.

— Скоро, обещаю, — говорю я, — просто на работе слишком много дел.

Она бездумно мешает ложкой кофе, как будто пытаясь растворить заботу в жидкости.

— Ты столько трудов вложила, чтобы стать детективом, а тебя сразу бросили в самую гущу дел, не дав ни вдохнуть, ни перевести дыхание.

Странно, что она до сих пор об этом говорит. Она знает, как сильно я хотела эту работу и как тяжело мне пришлось бороться, чтобы её получить. Четыре года учебы я пропустила, находясь взаперти, словно мир сошел на нет. Пришлось посещать вечерние занятия, летние школы, учиться вдвое усерднее, чем остальные.

— Мне нравится работать, — говорю я, и голос непроизвольно звучит выше обычного. — Если я перестаю быть занятой, я возвращаюсь туда в мыслях, и…

Её лицо бледнеет, как всегда, когда я упоминаю то, что случилось. Прошли годы, но тень прошлого всё ещё висит над мной, как призрак, шепчущий с темного края. Мама и папа стараются не вспоминать. Они пытались вернуть нас к жизни, оставшейся там, когда я была четырнадцатилетней, наивной девочкой. Та девочка умерла в той клетке в первый раз, когда Бенни коснулся её.

Запах цветов прорывается, когда мимо проходят женщина и ребёнок. Она пышет духами, синими тенями на веках и ярко-голубой сумкой, набитой вещами. Что-то падает из неё и катится к моим ногам. Я наклоняюсь, собирая предмет, и замерла. Кукла. Простая, ничем не примечательная кукла, но дрожь пробегает по телу, волосы шевелятся на затылке, а разум срывается с тормозов.

Знак ли это?

Он вернулся?

Он приказал её оставить?

Он здесь, наблюдает?

Я поднимаю куклу и окликаю женщину:

— Извините, вы…

Я встаю и иду к выходу, шагов шесть-семь до двери.

— Вы уронили это.

Глаза женщины расширяются, рот раскрывается в изумлении:

— О, Боже, спасибо! Она не сможет спать без неё. Она тяжело вздыхает, засовывая куклу глубже в сумку. Я наблюдаю за маленькой девочкой с огромными голубыми глазами, которая прячется за матерью и смотрит на меня, почти гипнотизирующе.

— Джейд! — зовёт мама, когда я всё ещё стою у двери, руки в задних карманах джинсов, глядя, куда исчезли они двадцать секунд назад.

Я ненавижу брать выходные — слишком много времени, чтобы думать, вспоминать, возвращаться туда мыслями. День редкость, но я обещала маме кофе и прогулку по магазинам. На самом деле я не хочу ни того, ни другого. Работа — мой щит, моё оружие, место, где я жду звонка, чтобы снова попытаться поймать Бенни. Он долго скрывался, но я знала: он снова появится. Каждое дело, за которое я берусь, — это Бенни; каждая победа — плевок в его лицо.

Я выбралась.

Я выбралась и найду тебя, подлец.

— С какого магазина начнём?

— Черт, голова болит, — говорю я с жалобным стоном, надеясь, что мама не раскусит мою ложь. — Может в другой раз? Я трогаю виски подушечками пальцев для убедительности. Она привыкла к моим отмазкам и, как любящая мать, позволяет уйти.

— Хорошо, дорогая, — говорит она, морщины тревоги на лбу. — Иди домой, отдохни.

— Пойду, — отвечаю я, хотя ни одна из нас не верит в это слово.

Я не еду домой — вместо этого оказываюсь в участке, утонув в беспощадной стопке бумаг, словно в последнем бастионе здравого смысла. Тусклый свет ламп давит на глаза, и в этом мертвенном полумраке мой телефон оживает коротким дребезжащим звуком.

Detective Douche:

100 баксов, ты снова работаешь…

Он обожает поддевать меня в выходные — знает, что я неспособна просто сидеть дома, когда прошлое всё ещё дышит мне в затылок. Он — конченный мудак, и эта роль ему удивительно идёт. Я печатаю ответ, едва сдерживая улыбку.

Я:

Мне бы не помешала новая сумочка.

Я успеваю только опустить телефон на стол, когда он снова вспыхивает.

Detective Douche:

Ха! Ты хранишь деньги в лифчике. Я ни разу не видел, чтобы ты носила сумку.

Ублюдок.

Но, черт, зато весело.

Я:

Тем более она мне нужна.

Ещё один звонок.

Detective Douche:

В понедельник утром я заберу свои деньги, Филлипс.

Дважды ублюдок.

— Филлипс! — рявкает голос шефа Стэнтона, заставляя меня вздрогнуть так, будто кто-то в темноте щёлкнул выключателем. Я щелчком гася экран, прячу телефон в стол и поднимаю взгляд. За окном давно стёрлось небо, и только пустой чёрный прямоугольник давит на стекло. Желудок беззвучно ругает меня.

— Шеф, — киваю.

Он нависает над моим столом, упершись руками в край, и его белые, как иней, брови сходятся к переносице.