– Чувствуй себя как дома.

Аманда заходит и целует меня в щеку. У нас в Испании целуют в обе, но я об этом не говорю. Молча закрываю дверь, надеясь, что внезапно бросившаяся в лицо краска пройдет.

– Хорошо, пахнет замечательно.

– Я купил индейку по дороге с работы.

– Не стоило так беспокоиться!

Пожимаю плечами:

– Повод был подходящий.

Аманда улыбается в ответ.

– Покажешь мне дом?

– Конечно, почему нет?

Веду ее в гостиную. Там уже накрыт стол на двоих. Аманда снимает пальто и вешает его на спинку стула. На ней черное приталенное платье до колен с длинными тонкими рукавами и подолом в сборку и туфли на высокой подошве тоже черного цвета. По ее ногам в чулках скольжу взглядом вверх…

– Фернандо.

Я поднимаю взгляд и встречаюсь с ее глазами. Там ему и положено быть, и там он останется.

– Чего? – притворяюсь я, будто задумался.

– Дом.

– Ах да! Итак, это гостиная. Полагаю, ты уже заметила. Она небольшая, но мне хватает. – Аманда кивает, оглядываясь по сторонам с любопытством. – Пойдем, посмотрим остальное.

Быстро показываю уборную на первом этаже и веду на кухню. Дивный аромат исходит из духовки, внутри которой, залитая желтым светом, готовится индейка, купленная мною в супермаркете. Ей еще требуется некоторое время. Все сияет чистотой и порядком – я позаботился об этом к приходу Аманды. Она задерживает взгляд на миске Микки в углу. Та переполнена кормом, несколько коричневых шариков упали на пол. Почему он к ней не притронулся? Может, не понравилось? Как обычно!

– А где твой кот? Мне так хочется его увидеть.

Отмечаю про себя, что сумочку в гостиной она не оставила. Та висит у нее через плечо.

– Скоро выйдет из укрытия. К тому же он еще не ужинал. Вот-вот проголодается. Продолжим?

– Конечно, – отвечает она, широко улыбаясь.

Даю заглянуть ей в прачечную, затем мы поднимаемся наверх. Под ногами деревянные ступеньки скрипят громче, чем обычно. Вообще-то они не издают звуков, почему я слышу их сейчас? Нужно поговорить с хозяйкой, я плачу кучу денег за самый обычный дом. Веду Аманду в гостевую комнату. Тут голубые занавески – цвет напоминает мне о Средиземном море, а одеяла на двух односпальных кроватях, стоящих вдоль стен, – о темноте его глубин.

Проходим мимо закрытой двери, и Аманда останавливается.

– А это за что комната?

– Это кладовка. У меня нет гаража, поэтому весь хлам храню здесь. Ты когда-нибудь видела холодильник сзади? – Аманда кивает. – Так вот эта комната – задняя сторона дома. И, поверь, мне кажется, что из ее глубин когда-нибудь выскочит огромная крыса.

Глаза Аманды округляются, как пара блестящих блюдец.

– Лучше не будем ее открывать. – Она отходит от двери и берет меня за руку. Делаю вид, что не замечаю ее жеста.

– Это ванная второго этажа, а это, – слегка толкаю дверь, – моя спальня.

– Я зайду? – спрашивает она, указывая на дверь.

– Конечно.

Аманда медленно проходит в комнату, и я окидываю ее взглядом сверху вниз, на этот раз со спины. Она потрясающая. Неужели все происходит на самом деле? Это не может быть правдой.

– Твоя спальня меня удивляет.

– Почему?

– Не знаю. – Она смеется. – Я ожидала чего-то другого.

Захожу внутрь, чтобы осмотреть комнату, будто никогда тут не был. В центре двуспальная кровать под белым покрывалом и подушками, специально разложенными поверх. С каждой стороны по прикроватной тумбочке, слева комод, а справа встроенный шкаф – все предметы мебели бежевого цвета, самого подходящего для дома на первой линии по Сент-Чарльз-авеню.

– Что с ней не так?

– Ничего. Но ты никогда не признался бы, что спишь здесь.

Снова краснею от мысли, что Аманда воображает меня лежащим в кровати. Хочу сказать что-нибудь, но ничего не приходит на ум.

– Фернандо.

– Что?

Аманда кладет сумочку на кровать, подходит ко мне и снова берет за руку.

– Сегодня вечером в кафе… – говорит она тихо.

– Да.

Она бросает взгляд на мой рот. Затем слегка покусывает губы.

Обалдеть.

Ее рука ползет вверх по моей, взбирается по плечу и останавливается на затылке. Делаю глубокий медленный вдох.

Спокойно.

– На чем мы остановились? – шепчет она, все ближе. – Ты помнишь?

Она не дает мне времени подумать и тем более ответить. Наши губы наконец-то смыкаются, и я чувствую, как напряжение в теле исчезает. Наклоняюсь вперед и обнимаю ее за талию. Мы целуемся нежно, долго и без спешки. Ощущаю, как ее тело прижимается ко мне… Ее руки – одна на моем затылке, другая чуть выше – требуют не отпускать ее ни на секунду. А я и не собираюсь. Глажу ее по щеке. Наши головы синхронно двигаются, вторя движениям губ, нашим все более страстным поцелуям.

62

Уильям Паркер

24 декабря 2018-го, Сан-Франциско

– Думай, Уильям, давай же.

Палач делал представление из каждого убийства. Он оставлял трупы в определенных позах, чтобы придать им смысл. Сара Эванс стояла на коленях, руки были привязаны к кольцам в стенах так, чтобы удерживать тело слегка склоненным вперед. Она словно молила, упрашивала или преклонялась перед кем-то. Кевин Смит предстал в кресле со сложенными на подлокотниках руками, в спокойной и удобной позе. Фиона Фостер сидела на полу, опираясь спиной о стену, между частями ее тела были натянуты нитки, чтобы зафиксировать жест – труп показывал средний палец всякому, кто заходил в квартиру.

Сомневаюсь, что отрезанные головы представляют собой некое послание от убийцы. Нет, это лишь способ вызвать хаос в Сан-Франциско, чтобы ужас объял население города. Послания – в местах совершения преступлений. Все они адресованы полиции, мне. И за ними не кроется ничего, кроме насмешки, больного сознания, мнящего себя умнее преследователей.

Мы обнаружили всех трех жертв обнаженными – одежда, в которой они были в момент смерти, бесследно исчезла. Убийца не мог уйти с места преступления без сувенира. Отсюда вытекает предположение: тело – для полиции, голова – для масс, а одежда – для него. Трофей, вещь, которая напомнит о преступлении и вызовет удовлетворение одни своим видом. Но как эта догадка поможет мне найти его?

Жертвы все очень разные. Сара Эванс была совсем юной, жила одна, не работала. Ее родители – люди, не знавшие нужды с пеленок благодаря успеху семейного дела Lifranbarter. Кевин Смит был уже немолод, жил с женой, работал и имел общее с Эвансами прошлое. А вот Фиона Фостер выбивается из этого ряда: пятьдесят три года, без мужа, без дома – почти – и без работы. Кроме этого, внешне они ничуть не похожи. Сара