Мирослава посмотрела в окно.

— Знаете, я вот сейчас вспомнила один случай из своего детства. Это было давно, но до сих пор стоит перед глазами, как будто произошло вчера. Мне было лет десять, наверное, когда мы с родителями поехали на выходные в деревню к дяде, и он решил, что пора свести счеты с кабанчиком, который уже подрос.

Мирослава вздохнула и, все так же глядя в окно, продолжила:

— Я помню, как дядя вышел с ножом и я как завороженная смотрела за каждым его движением. Сначала все казалось игрой, частью какого-то ритуала. Но когда дядя начал свежевать животное, я поняла, что это не игра. Я увидела, как жизнь уходит из этого существа, как оно борется, и в тот момент во мне что-то сломалось. Я не могла поверить, что это происходит на самом деле…

Мирослава снова замолчала.

— После этого я год не могла смотреть на мясо, — девушка отвернулась от окна, — каждый раз, когда я видела его на тарелке, перед глазами вставал тот момент. Я чувствовала себя виноватой, как будто бы я тоже была причастна к этому. Как будто бы я могла что-то сделать, чтобы это остановить, и не сделала. И вот, когда вы, Татьяна Александровна, спросили об убийстве, я вдруг поняла, что убить — это взять на себя ответственность за чужую жизнь. Да, иногда жизнь ставит нас в такие ситуации, когда выбора нет. Но даже в таком случае я не уверена, что смогу это сделать. Я не знаю, как можно жить дальше с этим грузом, и я не знаю, смогла ли бы я этим справиться.

— Я вас поняла, Мирослава. Скажите, а полицейские вас допрашивали по поводу гибели Елизаветы Стрункиной? — спросила я.

— Это было не в полиции, следователь сам пришел в нашу радиокомпанию. Но говорил он только с теми, кто непосредственно работал с Елизаветой вместе. Ну еще и с теми, кто с ней водил дружбу или же просто был в приятельских отношениях. Я-то ведь была занята совсем в другой программе, да и вообще, как я уже сказала, мы только раскланивались при встрече. Кстати, первоначальная версия ее гибели была обозначена как суицид. Как будто бы она свела счеты с жизнью из-за отчаянной и безответной любви. Отношения у нее на самом деле тогда были. Но с кем конкретно — об этом толком не знают даже самые ее близкие приятельницы. Елизавета была очень скрытной, она очень неохотно делилась подробностями своей личной жизни, да и вообще, никого не пускала в свой собственный мир, — сказала Мирослава.

— Эти самые подружки-сплетницы, как я понимаю, и подтвердили версию с самоубийством?

— У Лизы на тот момент действительно был неудавшийся роман и достаточно трудный разрыв, так что никому и в голову не пришло усомниться, что она сама свела счеты с жизнью.

— Значит, вы не в курсе того, кто мог быть героем романа Стрункиной? — спросила я.

— Совершенно не в курсе, просто без понятия, — ответила Мирослава.

— А не мог ли это быть кто-то из числа сотрудников вашей радиокомпании? — спросила я. — Ведь если она все так тщательно скрывала, возможно, она не хотела афишировать свои отношения с коллегой.

— Может быть, — пожала плечами Мирослава. — По правде сказать, в нашей компании на самом деле много сотрудников. Часть из них я знаю только в лицо, не имея представления об их имени и фамилии и о том, кто и какую должность занимает. Хотя как-то так получается, что при такой массе народа многие все-таки ухитряются быть в курсе всех новостей обо всех и о каждом. Да, я вот припомнила, что кто-то из коллег — подружек Елизаветы говорил, что она закрутила роман с семейным мужчиной. Вроде как подбивала его уйти из семьи к ней, но он не захотел и разорвал с ней отношения. А она решила покончить с жизнью и выбросилась из окна своей квартиры на десятом этаже. Но, повторяю, других подробностей о нем — где живет и чем занимается — я не знаю. Знаете, Татьяна Александровна, я считаю, что личная жизнь — она потому и называется личной, что принадлежит только одному человеку. Если он захочет или сочтет возможным впустить в нее других, значит, так тому и быть. А если нет, ну, тогда самому лезть нахрапом — это уже признак дурного тона. Сама я никогда не задам бестактный вопрос, а сплетни меня никогда не интересовали.

— Хорошо, но как же тогда так получилось, что сначала гибель Елизаветы Стрункиной была квалифицирована как суицид, а потом вдруг оказалось, что это убийство? — спросила я.

— Да вот так и получилось. Сначала считалось, что Елизавета решила отомстить любовнику и даже написала какую-то записку, перед тем как выброситься из окна. Но потом полицейские вдруг пришли к выводу, что никакое это не самоубийство, что кто-то вытолкнул ее из окна на десятом этаже. Но обставил все дело так, как будто бы Елизавета мыла окна и нечаянно свалилась вниз. Ну понимаете, чтобы скрыть свои следы. В общем, я так и сама толком ничего не поняла. Да, вот сейчас я еще вспомнила один вариант. Вроде бы Елизавета погибла, находясь в ванне, когда убийца пробрался к ней в квартиру и бросил в ванну включенный фен. Мне обо всех этих версиях рассказала наш звукооператор Алевтина. Она у нас известная сплетница, хотя напускает на себя строгий и таинственный вид. Клянется и божится, что никому ничего не расскажет даже с пистолетом у виска. Однако на деле получается так, что все то, что известно Алечке, спустя минуту знает весь коллектив.

«Ясно. Хотя на самом деле ничего как раз и не ясно, — подумала я. — Как могут сосуществовать взаимоисключающие друг друга версии? То гибель при выпадении из окна, то смерть от удара электричества в ванне. И при всем при этом считается, что виной всему явилась несчастная любовь. Как будто кто-то намешал все в одну кучу. В принципе, эта Елизавета могла на самом деле мыть окна и нечаянно упасть вниз. Такое, к сожалению, бывает, несчастный случай никто не отменял. А могла и с собой покончить — мало ли, вдруг девица решила, что расставание с мужчиной — это все, финал, ее жизнь разрушена. А в таком состоянии что только люди не делают! Что касается