– Ты только посмотри, как она выросла! – растроганно воскликнул Хайнлайн. – И на блокфлейте теперь учится…

Марвин подошел к прилавку.

– Это подделка, – констатировал он после беглого взгляда.

Хайнлайн поднял голову.

– Что ты имеешь в виду?

– Фотошоп, – ответил Марвин и ткнул пальцем в дудочку в руках улыбающейся девочки в лакированных туфельках, белых гольфах и школьной форме на фоне кирпичной стены. – И шрам исчез. – Его палец скользнул к подбородку девочки. – Шрамы не исчезают.

Лупита!

Разве я не помогал тебе изо всех сил? Разве я не старался вложить в тебя такие добродетели, как порядочность, правдивость и чувство чести? Я никогда не ждал от тебя благодарности, Лупита, но как я мог предвидеть, что стану жертвой столь хладнокровного обмана? Ты – ХИМЕРА! Порождение преступной фантазии, созданной лишь для того, чтобы беззастенчиво обирать доброе сердце человека, исполненного лучших намерений! Как я мог быть таким наивным? Я всегда верил в человечество, но миром правят ЛОЖЬ И ОБМАН! Кругом ПРЕДАТЕЛЬСТВО, каждый человек…

Хайнлайн скомкал письмо, швырнул его в угол и посмотрел на фотографии, выстроенные на прилавке. Полулунный шрам был виден не на всех снимках, зато Марвин нашел на других новые отличия – то родинку над уголком губы, то бледное родимое пятно на шее. Девочки были похожи друг на друга как капли воды, но существовала не одна, а как минимум три Лупиты (!) – и это нелепое открытие означало лишь одно: после потери Бритты Лакберг воображаемая семья Хайнлайна снова уменьшилась на одного члена.

Бритта использовала его готовность помочь не менее бесстыдно. Он снабжал ее своими паштетами, давал мудрые советы по торговле и в своей наивности даже собственноручно переносил в ее лавку печатные формы и бумагу для поддельных банкнот. И чем же она отплатила ему? Обманом и коварством (не говоря уже о тяжелой простуде). Однако он не мог не отдать должное ее актерскому таланту, в котором – как и во многом другом – ему пришлось разочароваться. Когда Хайнлайн принес ей паштет из дикого лосося, он принял ее настороженность за страх и решил, что должен защитить ее от Удо Затопека. На самом деле в опасности был он сам – ведь ее тревогу вызывало вовсе не присутствие Затопека, а страх, что Хайнлайн может разгадать ее секрет, и, когда это наконец произошло, она была полна решимости устранить его как лишнего свидетеля.

По магазину прокатился грохот: Марвин опускал рольставни на витрину. Марвин, который не раз спасал Хайнлайну жизнь и теперь был последним оставшимся звеном его семьи…

Норберт Хайнлайн еще раз с печальной улыбкой скользнул взглядом по фотографиям и собрал их в аккуратную стопку. Некоторые из этих снимков Марвин отыскал на сайте сомнительной благотворительной организации. На одной из них девочка вместо блокфлейты сжимала в руках плюшевого мишку, на других явно отличался фон. По словам Марвина, поддельные фотографии были довольно грубыми, и все же Хайнлайн, как и, вероятно, многие другие добросердечные люди, оказался обманутым.

Речь шла, безусловно, о прелестных маленьких существах, но разве Хайнлайн не был столь же легкой добычей не только для Бритты Лакберг, но и для Адама Морлока? Тот, притворявшийся ценителем хайнлайновских паштетов, вкрадчиво завоевывал его доверие и тем самым запустил камень, ставший впоследствии целой лавиной, что погребла под собой не только собаку, но и (если считать Иоганна Кеферберга) семь человек.

Одно несчастье влекло за собой другое. До сих пор Хайнлайн убеждал себя, что хотя бы прямой ответственности за эти смерти он не несет. Не был он виноват и в смерти Бритты Лакберг – ни он, ни Марвин не могли упрекнуть себя в этом: юноша был принужден к самообороне – защитить и себя, и Хайнлайна.

Но теперь, размышляя, Норберт начал сомневаться. Можно ли было избежать всего этого? Все началось с того дня, когда Адам Морлок впервые переступил порог магазина. Хайнлайн хотел оказать ему услугу, хотел помочь, а в своей голубоглазой доверчивости позволил себя обмануть. Не в этом ли заключалась его вина?

Горький, но последовательный анализ…

Прошлого нельзя было изменить, но будущее еще поддавалось мягкому прикосновению воли, как влажная глина, готовая принять любую форму.

Чтобы сосредоточиться лучше и дать мыслям свободу течь, Хайнлайн взял из охлажденного хьюмидора сигару «Коиба» и вышел на улицу. Там на покосившейся скамейке он провел полчаса в обществе ароматного дыма, вдыхая его терпкий, горьковатый запах, хотя вкус кубинского табака уже не шевелил его притупленные вкусовые рецепторы.

Хайнлайн глубоко втягивал дым, чувствуя, как в груди разливается жгучее тепло, а в горле оставалось шероховатое послевкусие. Внутри, в самых тайных закоулках его сознания, рождался план – сперва робкий, но с каждой минутой крепнущий, набирающий каркас и плоть. Когда он докурил до конца и стряхнул пепел с брюк, решение в нем уже созрело окончательно.

Впервые в жизни Хайнлайн не стал утруждать себя поиском пепельницы. Он растоптал окурок на гравии и велел Марвину снова опустить рольставни – ведь «Лавка деликатесов и спиртных напитков Хайнлайна» сегодня оставалась закрытой «по случаю инвентаризации». Так как инвентаризация предстояла в других помещениях, он взял ключ от подвала и вместе с Марвином направился через соединительный тоннель в копировальный салон, чтобы обсудить там новые перспективы расширения их дела.

Глава 64

Инвентаризация затянулась почти на целый месяц, словно сама природа решила в этот раз отмерять время не днями, а сумеречными отрезками между сменой ветров и зябкими ночами. Дни становились все прохладнее, и на рассвете первые клочья тумана робко выплывали из-за деревьев в сквере напротив, предвещая новую пору. И вот, когда почтенные двери деликатесной лавки Норберта Хайнлайна снова распахнулись перед нетерпеливыми посетителями, протяжный вой ветра над площадью, словно предвестие перемен, возвестил о неотвратимом приходе осени.

Это время было использовано с толком: ветхий, облупившийся слой краски на вычурных рамах витрин был аккуратно соскоблен и обновлен, старые решетки заменили новыми, куда более надежными, скрипучие входные двери выровняли и снабдили надежными замками. Даже вход в копировальный салон, казавшийся теперь почти призраком прошлого, был укреплен массивной стальной дверью и табличкой с надписью: «В связи с закрытием предприятие не работает».

Ассортимент снова сократился, как и штат сотрудников, ибо Норберт Хайнлайн теперь вел дела в одиночку. Ввиду все более редких посетителей это было вполне разумным шагом: после того как старая госпожа Дальмайер сменила предпочтения, вскоре перестал появляться и молодой