– Подождите! – вдруг всполошился полковник Халбертон-Смайт. – Вы не можете арестовать мистера Уизеринга. Он жених моей дочери!

– Ладно, – сказал Генри. – Больше нет смысла притворяться, раз уж вы нашли эту посылку. Но почему именно ты, Макбет, а не кто-то другой? Меня разоблачил какой-то деревенский мужлан! – Он издал хриплый смешок. – Но все было так, как ты и описал. Мы с Питером жили в одной квартире. Ты прав насчет его привычки перенимать чужие увлечения. Я тогда работал над пьесой «Звериная контора», и он сказал, что не ходит в театр, ведь сейчас уже не ставят смешных пьес. А потом сказал, что сам напишет такую. Я только посмеялся. Но Бартлетт взялся за дело с таким энтузиазмом и писал дни и ночи напролет. Правда, он так никому и не отправил свою пьесу, потому что начал ухлестывать за какой-то барышней – не помню ее имени – и думать забыл про театр. В общем, за квартиру он не платил, и я велел ему съезжать. После того как Королевский Национальный театр забраковал «Звериную контору» – лучшее, что я когда-либо писал, – как-то вечером я наткнулся на дурацкую пьесу Питера. Она была так плоха, что это даже вызывало некоторое восхищение. Я уже хотел выбросить ее, но вдруг подумал: а что, если немного подшлифовать текст и изменить название? Такой спектакль понравился бы всем бартлеттам мира сего. Всем, кто не любит лишний раз напрягать мозг. Я показал рукопись одному импресарио, который и придумал, что по такому поводу можно будет вывести на сцену былых звезд и разодеть всех персонажей в пух и прах. Когда начались репетиции, я хотел было связаться с Питером, но так и не нашел его. Я не знал, что он вернулся в армию. Когда началась шумиха, а от Питера по-прежнему не было вестей, я подумал, что мне ничего не грозит. Название было другое, и большую часть реплик написал я – или, вернее, отшлифовал то, что написал Питер. Когда я встретил его здесь, мне стало дурно. Но меня тут же осенило: он ни за что не догадается, что я использовал его пьесу. Можно было предположить, что спектакль он вряд ли увидит. Он ведь не бывает в театре. А потом Пруни решила процитировать пьесу. В тот же вечер Бартлетт пришел ко мне в комнату. Я сказал, что он не сможет доказать, кто из нас написал пьесу, но он ответил, что разыщет старых друзей, которым в свое время рассказывал о ней, и поднимет такой шум, который поставит под сомнение мое авторство. Потом Бартлетт предложил сделку: я получу славу, а он – деньги. Я согласился, но понял, что мне все равно придется его убить. Рано или поздно он бы все разболтал. Он гордился тем, что пьесу поставили, и долго бы не продержался, с его-то пристрастием к выпивке.

Генри умолк. Андерсон и Макнаб двинулись к нему, но остановились, так как он снова заговорил.

– Сначала я даже не собирался стрелять в него. Я не спал всю ночь и следил за его спальней. Видел, как пришла Вера, как Пруни подслушивала их, но не мог подобраться ближе, чтобы самому разобрать, о чем речь. Я думал просто столкнуть его с лестницы или что-нибудь в этом роде, когда он пойдет на охоту. Едва не заснул и практически спал, когда он вышел в охотничьем костюме. Все остальное было именно так, как ты и описал. Я сложил в коробку все чистящие принадлежности и плащ, а потом спрятал ее в кустах за одним из столбов у ворот. Я понимал, что надо что-то делать с этой коробкой, иначе рано или поздно полиция бы нашла ее. Как глупо, можно же было просто стереть свои отпечатки и выбросить… Ладно, не мог же я предусмотреть все, – сказал Генри с кривой, жутковатой улыбкой. – Коробку я отдал тому журналисту. Он ничего не заподозрил. Мне все время очень везло. Да, Вера шантажировала меня. Мне пришлось переспать с ней, лишь бы убедить ее, что я милый и заботливый человек, а не убийца. Я обещал заплатить ей за молчание. Но знал, что и от нее мне придется избавиться. – Генри повернулся к Присцилле, которая отшатнулась от него. – Не бывает дурной рекламы, правда ведь, дорогая?

Когда Андерсон и Макнаб подошли к нему, он встал с кресла.

– Видели бы вы свои лица, – сказал Генри. А потом захохотал. Когда его выводили из комнаты, он продолжал смеяться.

Суд над Генри Уизерингом со всей сопутствующей шумихой наконец закончился. Присцилла Халбертон-Смайт, которую посещали смутные мысли о возвращении на работу, все же осталась в поместье Томмель. На Сатерлендские горы опускалась зима.

Полковник Халбертон-Смайт и его жена были глубоко потрясены арестом Генри Уизеринга, что ничуть не исправило их отношения к дочери. Теперь они тряслись над ней, будто имели дело с хрупким цветком. Они без конца умоляли ее не возвращаться в Лондон, остаться в Сатерленде, где она была бы надежно защищена от подозрительных кавалеров вроде Генри. Когда родители пригласили к ужину Джереми Помфрета и дали понять, что рассматривают его на роль будущего зятя, Присцилла решила сбежать в Лондон.

Джереми, поклявшийся больше не гостить в поместье Томмель, все же принял приглашение. Ему понравилась шумиха вокруг суда и собственные фотографии в газетах, поэтому промозглый дом приобрел в его глазах определенный шарм. Присциллу мало утешало то, что она в глазах Джереми, очевидно, никаким шармом не обладала. С Хэмишем они не виделись со дня ареста Генри. Полковник Халбертон-Смайт и его жена безо всякого на то основания злились на Хэмиша, словно винили его в новоприобретенной дурной славе их поместья.

Присцилла предполагала, что Хэмиша могли перевести в Стратбейн, ведь раскрытия двух убийств вполне достаточно, чтобы деревенский констебль получил повышение. К ее удивлению, однажды утром Дженкинс пожаловался, что Хэмиш Макбет совсем уж обленился и только и делает, что грубит. Присцилле сразу же захотелось встретиться с Хэмишем, обсудить убийства и наконец выкинуть эти мысли из