В этот момент по улице разносится крик, судя по всему, молодой женщины. Поначалу, не в силах разобрать отдельные слова, Хильда и я смотрим друг на друга. Но когда я подхожу к окну, то слышу: «Атас, копы нагрянули! Гребаные свиньи! Фашисты!» К ее выкрикам тут же присоединился еще чей-то голос, затем еще один. Под окнами я замечаю четыре патрульные машины, припаркованные парами по бокам от входа в здание, к которому уже спешат четверо полицейских в форме. Еще два полицейских авто с ревом несутся по Двенадцатой улице. Вот же дерьмо!

Сомнений нет: они по мою душу. Нужно уходить, и немедленно. Но едва я вновь оказываюсь у двери Хильды Уинслоу, сквозь дверную щель слышится какофония, топот ног, преодолевающих лестницу. Звуки нарастают, в них вплетаются голоса, треск раций… Копы совсем рядом!

Я пересекаю коридор, распахиваю дверь, ведущую к пожарной лестнице, – но и оттуда слышны голоса и переговоры по рации. Меня прижали с двух боков. Я в ловушке.

– Вернись, – говорит мне Хильда, по-прежнему стоя в дверях. – Сюда, скорее!

Что ж, выбора все равно нет, поэтому я бегу обратно, в ее квартиру. Захлопнув дверь, Хильда предлагает:

– Давай к окну в моей спальне, там пожарная лестница. Я постараюсь задержать их.

Я не успеваю ни удивиться, ни понять, что это на нее нашло. В спальне из распахнутого мною окна начинает дуть чудесный, освежающий ветерок. В темноте подо мной виднеется узкая, не больше двадцати футов, площадка между задней стенкой дома Хильды и соседним зданием по Одиннадцатой улице. На секунду в голове мелькает мысль, а не перекрыли ли копы задний двор… Нет, скорее всего, не успели. Ну или мне хочется так думать, пока я выползаю на металлическую лестницу и закрываю за собой окно.

А дальше-то что?

Спускаясь, я снова слышу чужие голоса и рации. Они подо мной… В квартиру Хильды стучат, требуя открыть. Та кричит, что сейчас подойдет. Сейчас ночь. Освещения почти нет, что, возможно, играет мне на руку. Выходит, мне нельзя не только спускаться, но и лезть назад в квартиру. Остается только один путь: наверх. Я карабкаюсь на пятый этаж, даже не помня, сколько всего в этом здании этажей (по-моему, не больше шести). В окне пятого этажа свет не горит, жильцов явно нет дома. Я добираюсь до нужной лестничной площадки, помышляя выбить локтем оконное стекло, – но как сделать это бесшумно? И потом, рано или поздно полиция пойдет по квартирам, а значит, я не могу вечно прятаться в этом доме.

Лезем дальше. Вот бы найти открытое окошко на шестом этаже!

Но вместо шестого этажа тут только крыша. Приходится мне с болью в груди взобраться туда. Вот еще одно, безусловно правдивое, тюремное клише: заключенные много тренируются. По возможности я занимался со свободными весами под окнами блока, однако проще было организовать персональный учебный лагерь прямо в камере, где я и подтягивался, и приседал, и прыгал из приседа, и занимался бегом в упоре лежа, но больше всего – отжимался от пола. Теперь я способен отжаться за день не менее пятисот раз: «ромбиком», «сфинксом», «суперменом», с широким хватом, с хлопками, шахматным методом, на одной руке, в стойке на руках и даже на пальцах. Не только меня веселит тот факт, что отбывающих наказание за насильственные преступления помещают в среду, где совершенствуются не морально, а как раз физически. Тем не менее прежде я не мог похвастать хорошими мускулами, а вот теперь тренировки буквально помогают мне выжить.

Надеюсь, я и правда выживу.

Черт, да как копам удалось найти меня так быстро? Если только Рейчел не… Нет, она бы не стала. Полиция могла выйти на мой след и другими методами, вдобавок из меня так себе выдумщик. Я действую по наитию, упускаю детали, и вообще вся эта ситуация отрезвляет, доказывая, что я не так умен, как мне кажется. И все-таки я добился своего. Я поговорил с Хильдой Уинслоу, и ее слова подтвердили, что я не псих. Она действительно обманула суд, ведь я не лунатик и не закапывал никакую биту.

Она. Меня. Оболгала.

И теперь я знаю, кто вынудил ее это сделать. Появилась зацепка. Но я не смогу ею воспользоваться, если меня поймают, поэтому нужно бежать как можно скорее.

Итак, каков мой следующий шаг?

Прятаться на крыше – неплохой вариант. Похоже, сейчас Хильда на моей стороне, и надеюсь, она скажет копам, что не видела меня либо что я ушел до их появления. А я просто посижу тут, выжидая, пока все не уляжется, и тогда рискну спуститься на улицу. Однако сможет ли Хильда обмануть полицейских? А если на нее станут давить? А если она указала на пожарную лестницу не чтобы помочь, а лишь бы я покинул ее квартиру и ей больше ничего не угрожало? Вдруг она прямо сейчас дает наводку полиции?

Да и потом, неужели копы не обыщут крышу? С моей стороны глупо полагать, что они забудут про нее.

Надо мной и всем Манхэттеном простирается чистое ночное небо, Эмпайр-стейт-билдинг мигает красной подсветкой, и я – хоть и не знаю, почему именно красной, – от души наслаждаюсь этим зрелищем. Всей панорамой. Люди говорят: мы не ценим то, что имеем, – но за что их винить? Это в природе человека – принимать привычное как должное. И я хотел того же прежде, пока все не потерял. Помните, я говорил, что меня не пугала жизнь за решеткой, потому что я считал себя виноватым в гибели Мэттью? Я говорил, что был рад – хоть это и не совсем точное слово – потерять все, включая чувства и эмоции. Однако теперь, оказавшись на воле, я дышу воздухом Нью-Йорка, и он питает меня и разносит повсюду цвета и звуки… У меня кружится голова.

Когда копы все-таки выламывают дверь на крышу, я уже наготове. Траекторию прыжка я продумывал с тех пор, как сошел с пожарной лестницы. Уж не знаю, сколько футов до соседней крыши и какова вероятность, что я разобьюсь в лепешку, однако я занимаю юго-восточный угол, разбегаюсь, изо всех сил помогая себе махами рук, – и сквозь ветер, свистящий в ушах, все-таки долетает: «Стой! Это полиция!» Я не вслушиваюсь. Вряд ли они начнут стрелять мне в спину, хотя –