Грузовик подпрыгнул на ухабе, звякнули цепи на бортах, и Ольга, прищурившись, вгляделась в серую пелену горизонта, где лес редел и угадывались очертания высокого ограждения.

— Я ему ещё пригожусь, — сказала она, и в голосе её прозвучала сталь, перекованная из женской гибкости и отчаяния. — Больше, чем он думает. Увидишь.

Семён ничего не ответил, лишь кивнул и снова уставился в пространство, но улыбка так и не сошла с его лица. Дождь снова закапал тяжелыми, редкими каплями, барабаня по брезенту над кабиной, обещая скорое ненастье, в котором этим черным лесам и новым хозяевам придется как-то выживать вместе.

* * *

Елена сидела рядом с Матвеем, положив голову на его плечо. От его куртки пахло машинным маслом, табаком и теплом живого тела, пробивающимся сквозь грубую ткань. Он крепко держал её за руку, переплетя свои шершавые, с мозолями пальцы с её тонкими, почти прозрачными на фоне его ладони. Грузовик иногда потряхивало на ухабах, тогда Лена поднимала голову, чтобы взглянуть на него. Матвей каждый раз ловил её взгляд, улыбался смущённо, почти виновато, и крепче сжимал её руку, будто боялся, что она выскользнет, растворится в дорожной тряске и сыром ветре.

В кузове царил полумрак, брезентовый тент хлопал на ветру, пропуская косые полосы серого, умирающего света. Пахло бензином, ржавым железом, крупой из распоротого мешка и тревогой, той самой, липкой тревогой, что селится в людях перед прибытием в незнакомое место.

Чуть поодаль, у противоположного борта, сидела Ольга и Семён. Они о чём-то тихо говорили, склонившись друг к другу почти вплотную. Семён периодически кивал, крутил в пальцах погасшую папиросу, а Ольга говорила, негромко, но веско, и в полутьме её глаза блестели странным, неженским огнём. Иногда она бросала короткие, цепкие взгляды в сторону Лены и Матвея, но тут же отводила их, возвращаясь к разговору.

— Матвей, — негромко позвала Елена.

Голос её прозвучал почти шёпотом, но в наступившей вдруг тишине, мотор грузовика взвыл, преодолевая подъём, он разнёсся на весь кузов.

— Ммм, что? — он повернул голову, и в его глазах мелькнула тревога, словно он ожидал услышать что-то плохое, неизбежное, то, что разрушит это хрупкое, почти невесомое счастье.

— Хочу уточнить, пока не приехали в лагерь… — она запнулась, облизала пересохшие, потрескавшиеся от ветра губы. — Мы с тобой… Как будем жить?

Она внимательно всматривалась в его глаза, в эти серые, глубоко посаженные глаза, в которых всегда пряталась какая-то застарелая боль, вина, невысказанная тоска. Сейчас они расширились, потемнели.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он после долгой паузы. Грузовик снова тряхнуло, и Лена сильнее прижалась к его плечу, но взгляда не отвела.

— Мне кажется, ты понял, что я имею в виду… — она говорила тихо, но твёрдо, каждое слово падало между ними, как камень в тёмную воду. — Ты знаешь, мне неважно, кем ты был. Что делал до встречи со мной. Я не спрашиваю. И не спрошу, если сам не захочешь рассказать. Просто я… устала от неопределённости. От этого «может быть», «когда-нибудь», «если выживем». Я не хочу ждать, Матвей. Тем более сейчас, когда неизвестно, что с нами будет завтра. Или даже сегодня к вечеру.

Она сделала вдох, глубокий, прерывистый, словно перед прыжком в ледяную воду.

— Я хочу быть с тобой. Сейчас. Сегодня. Завтра. Если завтра наступит, то и послезавтра. Я хочу засыпать рядом и просыпаться рядом. А ты? Ты этого хочешь?

Она затаила дыхание в ожидании ответа. Где-то за бортом тревожно каркнула ворона. Ветер рванул тент, впуская в кузов струю холодного, пахнущего прелой листвой воздуха.

Матвей отвёл взгляд. Уставился на свои руки: большие, грубые, с обломанными ногтями и въевшейся в трещины кожи грязью. Руки, которые держали и оружие, и инструмент, и, наверное, делали то, о чём он не хотел вспоминать. Молчание длилось мучительно долго. Лена уже чувствовала, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел.

— Я тоже хочу быть с тобой, — наконец выдохнул он, и голос его дрогнул. — Очень. Я даже не думал… не надеялся… что вообще кому-то буду нужен. Такой, как я. После всего. Кроме тебя и брата у меня в этом мире никого нет.

Он поднял на неё глаза, и в них стояли слезы скупые, мужские, которые он изо всех сил пытался удержать.

— Понимаешь… я не очень хороший человек, Лен. Я делал вещи, за которые мне должно быть стыдно. И мне стыдно. Иногда так стыдно, что хочется просто… исчезнуть. И я не знаю, достоин ли тебя…

— Тогда решено, — перебила его Елена, и на её лице расцвела мягкая, тёплая улыбка, первая настоящая улыбка за долгие дни.

Она высвободила свою руку из его хватки, но только для того, чтобы взять его лицо в свои ладони — холодные, тонкие, почти невесомые на фоне его грубых скул.

— В лагере мы будем заселяться как семейная пара. В одну комнату, в одну постель. Я не спрашиваю, я ставлю тебя перед фактом, Матвей.

Он хотел что-то возразить, но она прижала палец к его губам.

— И для меня ты хороший человек. Что бы ты сам о себе ни думал.

Он ничего больше не сказал. Слова застряли где-то в горле, сжатом спазмом. Вместо этого он наклонился, медленно, почти благоговейно, будто боялся спугнуть, и поцеловал её. Губы его были сухими, обветренными, но поцелуй вышел нежным, осторожным, полным той самой невысказанной благодарности, на которую у него не хватало слов.

Грузовик снова тряхнуло. На этот раз Лена не отрывалась от его губ. Где-то на периферии сознания она услышала, как Семён хмыкнул и что-то сказал Ольге. Та ничего не ответила, только отвернулась к борту, уставившись на проплывающий мимо чёрный лес.

А в кузове на несколько мгновений стало чуть теплее, словно этот робкий поцелуй двух израненных душ сумел ненадолго разогнать промозглую, предзимнюю стылость. Впереди был лагерь. Впереди была неизвестность. Но сейчас, в эти короткие секунды, пока губы Матвея касались её губ, а его большая ладонь снова нашла её руку, Лене было всё равно.

Они справятся. Вместе.

* * *

Яна ехала в кабине грузовика, рядом сидел Пашка. Они прижались друг к другу на узком сиденье, так было теплее и спокойнее. Пашка держал Яну за руку, его пальцы слегка подрагивали: