Но Рэй думал совсем не о том, правильно или неправильно поступает Банджо. Он мечтал, как весело будет с ним бродяжничать. Останавливаться где в голову взбредет, задерживаться сколько душа пожелает, в портах, куда прибивает темнокожих со всех на свете судоходных маршрутов, – отдохнуть от трудов праведных и вволю посмеяться, потанцевать и подраться.

Слова Банджо не только вернули его к вопросу о моральной стороне дела, но и заставили осознать, насколько он с ними согласен. Он сошелся с пляжной компанией слишком близко, чтобы не понимать: их вольная, послушная инстинктам жизнь гораздо глубже соотносится с его стремлением сберечь собственное «я», чем любые заветы общественной морали, которые вбивали ему в голову всезнайки мира машинной цивилизации.

Ему представлялось общественным заблуждением то, что в обществе, в основе которого лежат принципы «борьбы за существование» и «выживания сильнейшего», которое процветает благодаря им, темнокожее дитя полагается растить в той же системе социальных добродетелей, что и белое. И особенно американское темнокожее дитя.

Маленький китаец или индиец может усвоить эти «всеобщие» добродетели и при этом духовно уберечься от таящегося в них вреда, поскольку обладает собственным, национальным мировоззрением, благодаря которому может во время обучения извлекать из него лишь нужное, сравнивать, принимать то или иное или отвергать. Но негритянское дитя – печальное создание, полностью оторванное от истоков мудрости своего народа и со всем усердием впитывающее избитые сентенции общества, в котором ему отказывают в достойном месте – и будут отказывать во взрослой жизни.

К числу посредственностей Рэя было никак не отнести. Но именно так он чувствовал себя, когда слышал, с какой природной теплотой и выразительностью разговаривают на своих языках сенегальцы или другие западные африканцы.

Благодаря африканцам он испытал радостное чувство благотворного соприкосновения с расовыми корнями. Это они помогли ему ощутить, что он – не просто досадная ошибка, но, без сомнения, принадлежит к расе, чье место в устройстве бытия было выверено, продумано, уравновешивало его. Его вдохновляло то, как африканцы уверены в себе. Да, европейцы истребляли их, но по сути они оставались людьми, у которых есть защита – их хранила собственная самобытная культура. Пускай они с недоумением взирали на сокрушительное величие белых созданий, по всей видимости вовсе не сознавая собственного богатства, – всё равно порукой им оставалось сокровище врожденных расовых ценностей.

В афроамериканцах этой внутренней опоры он не чувствовал: оторванные от родной почвы давным-давно, они так и остались перекати-полем в мире призраков и бледных теней, сломленные постоянным самоуничижением перед лицом снисходительного покровительства, неприятием окружающих и смешанными браками. В своем американском колледже или в среде негритянской интеллигенции он никогда не ощущал той простой, естественной сердечности, которая присуща людям, обладающим верой в себя, – той, которую испытывал в кругу суровых бедняков и черного отребья у себя дома, на острове. Цветная интеллигенция все силы бросала на то, чтобы у них появились «доброжелательные белые соседи», чтобы можно было запросто, не ломая копий переселяться на чистенькие «белые» улицы.

Только в рабочей среде, у черных и получерных парней и девушек в Штатах он обнаружил что-то похожее на ту грубоватую подсознательную негритянскую гордость, гордость «а-чтоб-вам-всем-пусто-было», которая ему передалась просто по праву рождения. Правда, здесь идеальным цветом кожи считался коричневый. Юноши и девушки гордились своей кожей – просто коричневой, коричневой, как тюленья шкура, волнующе-коричневой, дразняще-коричневой, темно-коричневой, светло-коричневой, бархатисто-коричневой, шоколадно-коричневой.

Все пели такую вот забавную песенку:

Черный – хам или ворюга,

Желтый – сам себе не рад,

Белым дьявол был, подлюга,

Хорошо, что я мулат!

В их среде не велись все эти безнадежные, изнуряющие разговоры о «негритянском гении» или о грядущем «признании белых», которые у цветной интеллигенции – за милую душу. Близко сойтись с Банджо или Джейком было всё равно что приобщиться к какому-то единому, первобытному праву первородства.

Рэю нравилось ощущать свою связь с ними физически, поддерживать ее постоянно, хранить в себе ее тепло. Он любил их изобретательную речь, любил выхватывать, изучать, пробовать на вкус новые и новые негритянские словечки из их неисчерпаемого запаса. Ему было не по душе, когда простые люди используют выдохшиеся, заезженные выражения, так же как не по душе были бесцветные витиеватые словеса благовоспитанных людей. Ему не нравилось даже то, как образованные люди иной раз щеголяют избитыми фразочками необразованных и при этом воображают себя свободными и современными. Ему это казалось пошлостью.

Но то, с каким бессознательно-артистическим мастерством черные парни упраздняли набившие оскомину выражения рабочих и подменяли их другими, искрящимися новизной, восхищало его до глубины души. В их разговорах не было ни точек, ни тире – ничего такого, что нельзя было бы назвать прямо, как есть, а потому по-человечески, – и не было такого явления жизни или события, для которого они не сумели бы подобрать простого, меткого слова. У них он научился тончайшим нюансам черной магии языка и той премудрости, что правильно и волшебно любое слово, употребленное к месту.

Ему было мило их естественное стремление изжить прошлое, возвыситься над его жарким, удушающим пеплом, выйти из его тени, преодолеть ужас непридуманной скорби, высоко поднять курчавые головы и, весело смеясь, жить настоящим. По тому, как Банджо обыкновенно держался, Рэй ни за что не сказал бы, что тому ведомо было подлинное горе. Но услышав, как он рассказывает Лопуху, что при нем линчевали его единственного брата, он не удивился, он всё понял – потому что именно в эту минуту Банджо раскрыл глубинную сущность своей души и души своего народа и был истинным африканским негром, негром из тропиков. Никакого вам викторианского выверенного по календарю горя, никакого траурного крепа, никаких расчетливо-бледных замогильных мин – только пышная, всепревозмогающая жизнь; точно так же в золотом сиянии солнца неизбывно зеленели прекрасные великие джунгли над трагедией Африки, разыгрывавшейся так долго и сломавшей столько жизней.

Рэй обретал поддержку в грубоватой несгибаемости парней, их вере в себя, – в них он черпал страстное воодушевление и гордость быть самим собой, быть человеком в бесчеловечном и чужом мире. Они жили слишком далеко, чтобы на них могла распространять свое влияние негритянская пресса, и потому жизнь их была здоровой; цветные журналисты жгли свои тексты едким «отбеливанием»: высветляли кожу, выпрямляли волосы, и получалось, что бесчисленные явления негритянской культуры клепают в своих белых штатах белые дельцы. А потому дельцы эти обладали куда