Это было лучше всего – и больше он всё равно ничего не мог придумать. В разговоре, когда его то и дело перебивали вопросами, а консул иной раз и вовсе отвлекался на что-то постороннее, он вполне мог упустить нечто важное. Он не обладал умением устно излагать факты, присущим адвокатам. Да и в привилегированном положении адвоката при данных обстоятельствах он себя числить никак не мог. В письменной же форме он изложит историю Человека на Луне последовательно, начиная с рокового отказа ехать домой с тем кораблем, который ему предоставили в первый раз, дальше – неприятности с властями и тюрьма, дальше – все его бессчетные отсидки, по сути – за одну и ту же провинность. Он напишет, что главный клерк в полном праве сердиться, но при этом объяснит, что речь идет о больном человеке, который настрадался, который сожалеет и умоляет о том, чтобы ему дали возможность вернуться в страну, чей язык и жизненное устройство ему хоть отчасти постижны.

Рэй подумал, что письмо произведет куда большее впечатление, если будет носить след респектабельности в современном вкусе, а потому решил напечатать его на машинке. Он отправился в специализированную контору и взял машинку напрокат. Адрес он указал не свой, канавный, а другой, благочинный, по которому проживал его приятель – джентльмен-бродяга. Управляющий в гостинице был с Рэем знаком и пообещал передать ответ.

Рэй напечатал письмо, отдал Человеку на Луне и засел в Африканском баре – ждать ответа. После полудня Человек на Луне вошел в бар с двадцатью франками и добротной парой не первой свежести башмаков, во вполне приличном костюме – всё это выдали ему в консульстве – и к тому же совершенно преобразившийся.

– Я отдал письмо одному из тамошних консулов, – заявил он. – Не знаю, которому, я их не больно-то различаю. И тот пошел к старшему клерку и спустил на него всех собак, какие тому причитаются, вот с места мне не сойти – так и было. Я снаружи ждал, но всё слышал, и клерк сказал, мол, он – то есть я – сам, видать, не врубается, что он цветной, раз не сел на корабль, когда всё было устроено, – и это при том, что капитаны сейчас не хотят нанимать цветных. Консул заявил, что ему это всё до одного места, а я американец и должен плыть домой.

Рэй объяснил Человеку на Луне: консул так сказал не только потому, что Человек на Луне американец. Дело в том, что у него особый случай – ведь сколько за границей белых американцев, у которых тоже неприятности, а консулам и горя мало.

– Ой, знаю я это всё, – сказал Человек на Луне. – Для цветных настает новый день. Я читал цветные газеты, и там говорится, что есть большая организация для цветных – Всемирная ассоциация такая. Ты разве об этом не слыхал? Я думал, ты следишь за этими расовыми штуковинами, ты ж завсегда такие разговоры вумные ведешь. То-то жизнь пойдет у негров во всём мире. Эта ассоциация со всеми разберется, малыш.

– Послушай, Человек на Луне, – сказал Рэй. – Я всегда знал, что у тебя самая проклятущая тупая черная башка, в какой когда-либо заводилась дурь. Консул пошел и настучал по мозгам этому клерку и выбил для тебя еще один шанс, и никакая ассоциация тут ни при чем. Позволь я тебе кое-что объясню, раз ты сам, как видно, ни в зуб ногой. В мире белых людей есть две силы, с помощью которых можно решать вопросы. Это власть и хитрость. Если у тебя есть власть, ты можешь заставить других плясать под свою дудку. Если нет, то ты можешь добиться этого хитростью.

Ты самый жалкий ниггер из всех, кого я встречал. Я вложил все силы в это письмо, чтобы вызволить тебя из ловушки, а ты приходишь и вываливаешь на меня весь этот треп про Всемирную ассоциацию. Не воображай, будто мне так уж нравится лизать задницы чиновникам. Я ненавижу это. Единственное движение, которое тебе поможет, – это когда ты немножко подвигаешь мозгами и сам сдвинешься с мертвой точки.

Тебе с твоей треклятой тупостью этот город не по зубам. Это худшее место в мире для тех, у кого в башке так же пусто, как в карманах.

– Ой, слушай, хорош читать лекции, давай-ка лучше пропьем эту двадцатку, – сказал Человек на Луне.

– Нет, черт дери. Я пил с пляжными ребятами – они обычные были ребята, но не чета тебе. С Банджо я бы пропил последний франк, а с тобой – уволь. Сбереги лучше эти деньги, сними комнату и каждый день являйся на ковер к консулу, пока не найдешь корабль.

Рэй вышел из кафе, испытывая к Человеку на Луне смешанные чувства – что-то среднее между тем, как к тому относился Банджо, и тем, как – старший клерк. Мелкие чиновники, думал он, превращаются в таких вот подлых бюрократов именно из-за типов вроде Человека на Луне— тупых и бесконечно отвратительных в своей тупости.

Всей душой он ненавидел дух казенных мест, и именно потому особенно ополчился на Человека на Луне – ведь из-за него он вынужден был лишний раз соприкоснуться с этим миром. Он вовсе не был склонен к благотворительности и, скорее, поступил бы так, как советовал Банджо, – предоставил Человека на Луне его судьбе. Но не мог избавиться от назойливой мысли: раз уж он в силах ему помочь, значит, непорядочно будет этого не сделать. Он раздумывал над тем, что поведение, совершенно логичное и оправданное для Банджо, в его случае превращается в трусость и жестокость – ведь он образован и причастен к культуре. Банджо инстинктивно сторонился того пути, который избрал Человек на Луне, – пути, что ведет прямехонько в какие-нибудь «Руки Помощи», в кружок христианских запевок со всей их ханжеской болтовней. И пускай иногда Рэй и сам вступал на этот путь, путь Человека на Луне, в глубине души он чувствовал, что путь Банджо лучше, что именно на этом пути он готов был бы даже заблудиться – и быть счастливым вопреки разуму.

«Пожалуй, сегодня-то я и расстанусь с этим городом», – сказал Рэй вслух. Он чувствовал, как властно влечет его уйти, уйти разом, – словно бы опасался, что случится что-то еще и притушит то жаркое, изнурительное, необузданное напряжение, с которым прорастала Канава в самое его нутро, – а именно такой он хотел ее сберечь. Он хотел до конца своих дней вспоминать Канаву такой, какой он ее любил.

Он зашел к себе, заплатил за квартиру и сложил пожитки в небольшой саквояж. Вечером он заглянул в Африканский бар – высматривал Мальти, Банджо и Латну,