Я водил ее на танцы – перепляшет хоть кого!

Я водил ее на танцы – перепляшет хоть кого!

Я водил ее на танцы – перепляшет хоть кого!

Постой, Каролина, постой!

О Каролина, постой!

Музыка была так хороша, что круглого моряка она словно бы подтолкнула поближе к музыкантам. А когда сделали перерыв, моряк фамильярно обнял Лопуха за плечи. Банджо скроил забавную гримаску и похабно протянул:

– Ого, какие телячьи нежности!

– Собачьи нежности, – хихикнул Лопух и запел что-то душещипательное:

Так слушай, и я расскажу тебе всё:

Испанец тот сердце похитил мое…

– Ладно, ладно, берись уже за флейту, – прикрикнул Банджо, куражась.

– Как насчет «Вест-индского блюза»? – предложил Лопух.

– А может, сыграете «Встряхни эту штуку»? – сказал Денгель.

– Еще раз «Каролину», – решил Банджо. – Мы отыграем весь номер от начала и до конца, а Рэй скажет нам, каково оно получается. Идет, дружище?

Лопух взялся за флейту, а толстый моряк сел, приставив к губе указательный палец. Сутенер любительницы абсента, запаршивленный коротышка в синей робе с безжизненным стеклянным взглядом, заглянул в бистро и поманил ее пальцем. Она подошла ко входу, он вручил ей что-то и испарился. Это была морковка, кое-как почищенная здоровенная морковка, выращенная крестьянами на плодородной почве Прованса.

Девушка вернулась и сунула морковку прямо под нос круглому матросу. Тот побагровел, заорал: «Шлюха!» – и ударил девушку по лицу, а когда она упала, то и пнул. Девица вскрикнула.

Уже собиралась толпа; хозяйка метнулась к дверям и заперла их. Минуту спустя девица поднялась, и хозяйкин подручный, рабочий из доков, заглянувший вечером в бистро, выпустил ее наружу и снова задвинул щеколду. Толпа рассосалась.

Постой, Каролина, постой…

Моряк, который влепил девушке пощечину, предложил пляжной компании еще вина.

– Вот такая она жизнь, приятель, без нежностей, – сказал Банджо Рэю. – Так что не миндальничай с ними, не то они тебя сами с потрохами сожрут.

– Да я бы ее до смерти задушил вот этими самыми черными руками, – откликнулся Рэй.

Чернявый матрос, которого утащили в бордель, вернулся со своей шлюхой и заказал ей ликеру – куантро. Воссоединившись, вскорости пятеро моряков удалились. Всего несколько шагов прошли они по переулку, когда рявкнули два выстрела, и пляжные ребята бросились к дверям. Толстяк бежал назад.

– Они убили моего товарища! Убили моего товарища! – кричал он.

С набережной примчались на велосипедах двое полицейских. Быстро наросла заново всё та же толпа, обитатели окрестных мрачных развалюх и темных бистро, но не нашлось среди них свидетеля, который видел бы убийцу или откуда стреляли. Четверо моряков стояли над лежащим ничком товарищем – чернявым, купившим девушке куантро. Пули, предназначавшиеся толстяку, убили его наповал.

IX. Рубашка Талуфы

Талуфа был родом из нигерийского буша. Он посещал миссионерскую школу, где выучился чтению, арифметике и грамоте. В Лагос его перевез какой-то мелкий британский чиновник. Возвращаясь домой, англичанин взял Талуфу с собой в качестве мальчика-слуги. Талуфе в то время было тринадцать. Около трех лет прислуживал он своему господину в городке Мидленд. Потом ему это обрыдло; белыми лицами он был сыт по горло. Он сбежал в Кардифф и там, среди населяющих порт цветных моряков, почувствовал себя гораздо лучше. Молодой, смелый, бесхитростный, он стал любимцем портовых девушек. Он назвал Кардифф своим домом и оттуда юнгой отправился в плавание. Там он был в 1919 году, во время уличных столкновений между белыми и цветными, и был ранен – получил кирпичом по голове.

После беспорядков он отправился в Америку и там слинял с корабля. В Штатах он жил, пока не были приняты новые квоты к иммиграционному закону; то, что он проник в страну нелегально, вскрылось, его арестовали и депортировали. В Америке он примкнул к движению «Назад в Африку» и свято поверил в химеру «Черной звезды», эту грандиозную затею коммерсантов, решивших якобы воссоединить негров Нового Света с неграми в Африке. Он накупил акций, а когда весь этот пузырь лопнул, зачинщиков изобличили, а лидера посадили за мошенничество, – Талуфа продолжил верить в него и в его идею «Назад в Африку».

Талуфа уверял, что среди африканцев пропаганда «Назад в Африку» творит чудеса. Он рассказывал Рэю о том, как по всей Западной Африке местные жители сходятся поговорить о будущем, а те, что в портах, забыли всю свою смиренность, поднимают головы, собираются в группы, ждут Черного Освободителя, так что уже и колониальные правительства занервничали, стараются заткнуть рот пропаганде и в особенности не допускать распространения «Негритянского мира» – главного печатного органа движения «Назад в Африку».

– Пускай Черный Освободитель сначала хотя бы сам себя освободит из тюрьмы белых людей, где его угораздило оказаться, – сказал Рэй.

– Его не угораздило – это проклятые англичане его упекли, – возражал Талуфа.

Талуфа был совершенно убежден в правдивости ходивших среди негров слухов – мол, судебное преследование Маркуса Гарви в Соединенных Штатах и заключение его инициировали представители британской разведки. При этом возвращаться в Западную Африку прямо сейчас Талуфа не собирался. Это было его первое знакомство с великим провансальским портом, о котором он, как и многие, столько слышал и столько мечтал. Он рассчитывал какое-то время поглядеть, что тут к чему, а потом отправиться в Англию.

Идея Банджо с оркестром тут же его захватила. В отличие от Лопуха, он не привередничал насчет того, какую музыку стоит играть, а какую нет. Ему нравилась любая ритмичная музыка, особенно такая, которая опьяняла чувственностью. Банджо быстро стало ясно, что они понимают друг друга с полуслова. Если Талуфа заводил свою волынку насчет «Назад в Африку», Банджо почтительно выслушивал его, а за ответами отсылал к Рэю.

– Я не шибко образованный, приятель. Спроси у моего друга Рэя.

Назавтра после той длинной наполненной музыкой ночи Банджо повел Талуфу взглянуть на волнорез. Во второй половине дня, вернувшись из Ла-Жольет в Старый порт, они сделали привал в бистро на площади Де Ланш – решили выпить прохладного вина. Площадь Де Ланш – на полпути между Жольет и Бомжатником. Картье Резерв отлого поднимается к перекрестью мрачных переулков и там и обрывается.

Покончив с бутылкой, парни направились к Канаве по одному из переулков, и тут их внимание привлекла красивая девушка возле входа в бистро. Она прямо держала спину, фигура у нее была мальчишеская, волосы – как апельсин. Она стояла, положив правую руку на пояс, а левым плечом прислонившись к дверному косяку, между пальцев держала сигарету и курила механически, с выражением безграничной скуки. Чуть дальше, на другой стороне переулка, стоял спиной к фонарному столбу молодой