Но портрет? Как это понять? Портрет хранит секрет его жизни и может поведать его историю. Портрет научил его любить собственную красоту. Научит ли он его ненавидеть собственную душу? Станет ли Дориан снова на него смотреть?
Нет, это была всего лишь иллюзия, вызванная смятением чувств. Прошедшая ужасная ночь породила призраков, и внезапно в его мозгу появилось алое пятнышко, которое сводит людей с ума. Портрет не изменился. Что за вздорная мысль!
И все же с портрета на него смотрело прекрасное, искаженное лицо с жестокой улыбкой. Светлые волосы позолотило утреннее солнце, голубые глаза встретились с глазами Дориана. Юноша почувствовал бесконечную жалость не к себе, но к своему изображению. Оно уже изменилось и будет меняться дальше. Золото волос померкнет, превратившись в седину. Увянут белые и красные розы. После каждого совершенного греха лицо на портрете покроется следами, уродующими его красоту. Значит, он больше не должен грешить. Эта картина, какой бы она ни была, станет для Дориана зримым символом его совести. Он не поддастся новым искушениям. И не будет больше встречаться с лордом Генри – по крайней мере, не будет слушать его хитрые, источающие яд теории, которые в саду у Бэзила Холлуорда впервые пробудили в нем тягу к невозможному. Он вернется к Сибил Вейн, искупит свою вину, женится и постарается вновь полюбить девушку. Да, это его долг. Наверное, она все же страдала больше, чем он. Бедняжка! Он думал только о себе и был с ней жесток. Очарование, которое она всегда вызывала в нем, скоро вернется, и они будут счастливы вместе. Их жизнь станет прекрасной и чистой.
Он поднялся со стула, поставил перед портретом большую ширму и, еще раз увидев свое изображение, содрогнулся.
– Как страшно! – пробормотал он про себя, подошел к окну и открыл его. Потом вышел на лужайку и глубоко вздохнул.
Свежий утренний ветерок словно унес с собою все его мрачные мысли и чувства. Он думал только о Сибил и вскоре почувствовал слабый отзвук былой любви. Он снова и снова повторял ее имя. Птицы пели в промокшем от росы саду, и казалось, что они рассказывают о девушке садовым цветам.
Глава VIII
Дориан Грей проснулся, когда уже давно миновал полдень. Камердинер несколько раз пробирался на цыпочках к нему в спальню посмотреть, не зашевелился ли он, удивляясь, что́ заставило молодого хозяина спать так долго. Наконец зазвонил колокольчик – и Виктор вошел, мягко ступая, с чашкой чая и пачкой писем на небольшом подносе старинного севрского фарфора. Он раздвинул атласные портьеры оливкового цвета с блестящей голубой подкладкой, которые занавешивали три высоких окна.
– Месье сегодня хорошо выспался, – сказал он, улыбаясь.
– Который час, Виктор? – сонным голосом спросил Дориан Грей.
– Четверть второго, месье.
Как поздно! Юноша сел в постели и, сделав несколько глотков чая, стал просматривать письма. Одно из них было от лорда Генри. Утром принес слуга. После недолгого колебания Дориан его отложил, а другие открыл с равнодушным видом. Они, как обычно, содержали визитные карточки, приглашения на ужин, билеты на закрытые вернисажи, программы благотворительных концертов и прочее, что по утрам в разгар сезона в изобилии получают светские молодые люди. Среди корреспонденции обнаружился и довольно внушительный счет за серебряный, украшенный чеканкой туалетный прибор эпохи Людовика Пятнадцатого. У Дориана не хватило мужества переслать этот счет своим опекунам, людям исключительно старомодным и не понимающим, что мы живем в век, когда ненужные вещи – это именно то, что нам нужно. Еще на подносе лежало несколько очень вежливых предложений от ростовщиков с Джермин-стрит, готовых без проволочек одолжить ему любую сумму денег, к тому же под самый разумный процент.
Минут через десять он встал и, накинув элегантный кашемировый халат, расшитый шелком, направился в облицованную ониксом ванную. Прохладная вода освежила его после долгого сна. Казалось, он позабыл все треволнения прошедшей ночи. Смутное чувство вовлеченности в какую-то странную трагедию появилось у него раз или два, но оно больше походило на сон.
Одевшись, он перешел в библиотеку и принялся за легкий французский завтрак, накрытый на круглом столике у окна. День был изумительный. Теплый воздух наполнили пряные ароматы. В окно влетела пчела и с жужжанием кружила вокруг стоявшей перед ним восточной вазы с голубым драконом, в которой благоухали зеленовато-желтые розы. Дориан был абсолютно счастлив.
Но неожиданно его взгляд упал на ширму, которой был закрыт портрет. Юноша вздрогнул.
– Прохладно, месье? – спросил камердинер, ставя на стол омлет. – Велите закрыть окно?
Дориан покачал головой.
– Мне не холодно, – тихо проговорил он.
Неужели это правда? Портрет действительно изменился? Или просто воображение заставило его увидеть зло там, где на самом деле была радость? Но ведь картина, написанная красками, никак не может меняться! Какой абсурд! Когда-нибудь он расскажет эту историю Бэзилу, и тот улыбнется.
Однако же воспоминания о том, что произошло вчера, были слишком живы. Сначала в туманных сумерках, а потом в ярких лучах рассвета он видел отпечаток жестокости на искаженных губах. Дориан почти боялся, что камердинер выйдет из комнаты, ибо понимал, что, если останется один, ему придется еще раз взглянуть на портрет. Дориан страшился определенности. Камердинер, когда принес кофе и папиросы, собрался было уходить, но Дориану ужасно захотелось попросить его остаться. И когда дверь за Виктором почти закрылась, он снова его позвал. Тот остановился в ожидании распоряжений. Несколько мгновений Дориан смотрел на него.
– Меня ни для кого нет, Виктор, – наконец сказал он со вздохом.
Поклонившись, Виктор удалился.
Тогда Дориан встал из-за стола, закурил папиросу и вольготно устроился на стоявшем перед ширмой диване с роскошными подушками. Старинная ширма была из позолоченной кордовской кожи, украшенная довольно замысловатым тиснением и ковкой в стиле Людовика Четырнадцатого. Он с любопытством разглядывал ее узоры, задумавшись о том, не приходилось ли ей в прошлом уже скрывать какие-нибудь секреты.
Может быть, все-таки ее отодвинуть? Или лучше оставить на месте? Зачем ему знать? Если все правда, то это ужасно. А если неправда, то к чему беспокоиться? Но что, если по велению судьбы или по какой-то роковой случайности кто-нибудь другой, а не он сам заглянет за ширму и обнаружит жуткую перемену? Что ему делать, если придет Бэзил Холлуорд и захочет посмотреть на собственную картину? А он обязательно захочет. Нет, картину нужно рассмотреть, причем не мешкая. Все лучше, чем это кошмарное состояние неопределенности.
Дориан встал и запер обе двери. На свою постыдную маску надо, по крайней мере, смотреть без посторонних глаз. Он отодвинул ширму и оказался лицом к лицу с самим собой. Сомнений не было: портрет изменился.
Как он потом часто вспоминал, причем всегда с немалым удивлением, поначалу он разглядывал портрет с чуть ли не научным интересом. Ему никак не верилось, что такое изменение вообще возможно. Однако факт оставался фактом. Неужели существовала некая тончайшая связь между химическими атомами, принявшими на холсте определенную форму и цвет, и душой, которая в нем жила? Могло ли так случиться, что мысли этой души передались тем атомам? Что ее фантазии сделались явью? Или на то была какая-то
