– Я бы сказал, что они требуют того, что сначала сами нам дали, – мрачно возразил юноша. – Они пробудили в нас любовь. И имеют полное право потребовать ее назад.

– Абсолютно верно, Дориан! – воскликнул Холлуорд.

– Ничто не может быть абсолютно верным, – парировал лорд Генри.

– Однако это так, – прервал его Дориан. – Согласись, Гарри, что женщины отдают мужчинам самое золотое время своей жизни.

– Возможно, – вздохнул он, – но неизменно желают вернуть свое золото, и притом самой мелкой монетой. В этом-то и беда. Женщины, как заметил один остроумный француз, вдохновляют нас на создание шедевров и никогда не дают воплотить их в жизнь.

– Гарри, ты невозможен! Не понимаю, почему я так сильно тебя люблю.

– Ты всегда будешь меня любить, Дориан, – ответил лорд Генри. – Не хотите ли кофе, друзья? Официант, принесите кофе, fine-champagne[40] и папиросы. Нет, папиросы не надо, у меня еще остались. Я не позволю тебе курить сигары, Бэзил. Непременно возьми папиросу. Папиросы – идеальный вид идеального наслаждения. Они изысканны и в то же время оставляют чувство неудовлетворенности. Чего еще желать? Да, Дориан, я всегда буду тебе нравиться, потому что во мне воплощены все грехи, которые у тебя не хватит мужества совершить.

– Какую чепуху ты говоришь, Гарри! – воскликнул юноша, прикурив от серебряного огнедышащего дракона, поставленного официантом на стол. – Давайте поедем в театр. Когда Сибил выйдет на сцену, у тебя в жизни появится новый идеал. Она воплотит для тебя то, чего ты никогда не знал.

– Я знал всё, – ответил лорд Генри, и в его глазах появилась усталость, – но всегда готов к новым ощущениям. Однако же боюсь, что по крайней мере для меня ничего нового уже не будет. Хотя не исключено, что твоя удивительная девушка меня потрясет. Я люблю актерскую игру. Она намного реальнее жизни. Поедемте. Дориан, ты поедешь со мной. Извини, Бэзил, моя карета двухместная. Тебе придется ехать следом в другом экипаже.

Они поднялись, надели плащи и стоя допили кофе. Художник, задумавшись, молчал. Настроение у него было невеселое. Мысль о женитьбе Дориана его совсем не радовала, однако ему казалось, что это еще не самое страшное, что может случиться с юношей. Через несколько минут все трое спустились по лестнице. Художник поехал один, как было условлено, и следил взглядом за огоньками едущей впереди небольшой кареты. На него нахлынуло странное ощущение утраты. Он почувствовал, что Дориан Грей никогда больше не будет для него тем, чем был когда-то. Жизнь разделила их… Глаза Холлуорда потемнели. Людные, сияющие огнями улицы виделись ему сквозь пелену слез. Когда экипаж подъехал к театру, ему показалось, что он постарел на несколько лет.

Глава VII

По той или иной причине театр в тот вечер был переполнен, и толстый еврей-антрепренер встретил их у входа, сияя угодливо-елейной улыбкой от уха до уха. Он проводил их в ложу со смиренной торжественностью, размахивая толстыми руками в перстнях и громогласно приветствуя. Дориану Грею он был сегодня особенно противен, как будто он пришел на встречу с Мирандой, а попался Калибану[41]. Зато лорду Генри их провожатый понравился. По крайней мере, он объявил об этом друзьям и непременно захотел пожать ему руку, уверив, что гордится знакомством с человеком, открывшим поистине гениальную актрису и обанкротившимся из-за любви к поэзии. Холлуорд занялся разглядыванием физиономий зрителей на местах за креслами. Жара стояла невыносимая, огромная люстра пылала, как чудовищный георгин с огненно-желтыми лепестками. Молодые люди на галерке развесили на перилах снятые пиджаки и жилеты. Они переговаривались друг с другом через зал и угощали апельсинами своих разряженных в пух и прах спутниц. Смеялись какие-то женщины, и их пронзительный визг резал слух. Из бара доносилось хлопанье пробок.

– Ну и местечко! Так, значит, здесь ты нашел свое божество? – сказал лорд Генри.

– Да! – ответил Дориан Грей. – Именно здесь я ее и нашел, богиню среди смертных! Когда она играет, забываешь обо всем. Эти грубые простолюдины с вульгарными лицами и жестами совершенно меняются, стоит ей выйти на сцену. Они сидят молча, не отрывая от нее глаз. По ее воле они плачут или смеются, такие же податливые, как скрипка в руках скрипача. Она их одухотворяет, и кажется, что ты с этими людьми одной крови.

– С этими людьми одной крови? Боже упаси! – воскликнул лорд Генри, рассматривая в театральный бинокль публику на галерке.

– Не обращай на него внимания, Дориан, – сказал художник. – Я тебя понимаю и верю в твою девушку. Твоя избранница должна быть великолепной, да и любая девушка, которая способна вызвать описанное тобою впечатление, будет непременно прекрасна и благородна. Вносить одухотворенность в свой век – дело в высшей степени достойное. Если она может пробудить душу у тех, кто жил без души; если она создает ощущение прекрасного в людях, чьи жизни уродливы и грязны; если она лишает зрителей привычного эгоизма и заставляет их плакать над чужим несчастьем – она достойна твоего восхищения, как и восхищения всех нас. Ты прав, что решил жениться. Поначалу я думал по-другому, но сейчас я с тобой согласен. Сибил Вейн послана тебе богами. Без нее твоя жизнь была бы неполной.

– Спасибо, Бэзил, – ответил Дориан Грей, сжав его руку. – Я знал, что ты меня поймешь. Гарри бывает так циничен, что мне страшно. Но глядите, выходит оркестр. Они играют ужасно, но всего минут пять. Потом поднимется занавес, и вы увидите девушку, которой я собираюсь посвятить всю свою жизнь и которой я уже отдал все лучшее, что есть во мне.

Через четверть часа под гром аплодисментов на сцену вышла Сибил Вейн. Да, она, безусловно, хорошенькая, подумал лорд Генри, одна из самых хорошеньких женщин, каких ему случалось видеть. В ее скромной грации и испуганном взгляде было что-то от олененка. Легкий румянец, словно тень розы в серебряном зеркале, выступил на ее лице, когда она увидела переполненный восторженный зал. Она отступила на несколько шагов назад, и губы ее как будто дрогнули. Бэзил Холлуорд вскочил на ноги и принялся хлопать. Дориан Грей сидел неподвижно, точно во сне, не спуская с девушки глаз. Лорд Генри смотрел в бинокль и бормотал: «Прелестна! Прелестна!»

Сцена представляла зал в доме Капулетти, куда вместе с Меркуцио и другими друзьями пришел Ромео, переодетый пилигримом. Оркестр, как умел, сыграл несколько тактов, и начались танцы.

Среди сборища неуклюжих, плохо одетых актеров Сибил Вейн двигалась как существо из иного, лучшего мира. Ее тело раскачивалось в танце, подобно цветку на воде. Линии ее шеи походили на очертания белой лилии. А руки, казалось, были выточены из слоновой кости.

Однако играла девушка на удивление вяло. Никакой радости не отразилось на лице Джульетты, когда ее взгляд упал на Ромео. Несколько слов, которые ей следовало произнести в последующем диалоге:

Любезный пилигрим, ты строг чрезмерно

К своей руке, лишь благочестье в ней.

Есть руки у святых: их может, верно,

Коснуться пилигрим рукой своей[42], —

прозвучали совершенно фальшиво. Тембр голоса был очарователен, но интонация совершенно лишена естественности. Героине не хватало настроения, из стихов пропала жизнь, и потому возникновение страстного чувства оказалось невозможным.

Глядя на Сибил, Дориан Грей побледнел, озадаченный и взволнованный. Ни один из друзей не набрался мужества сказать ему, что девушка выглядит совершенно бездарной. Их постигло ужасное разочарование.

Однако все знали, что настоящая проверка таланта любой Джульетты – это сцена на балконе из второго акта. Они стали ждать. Если и там Сибил провалится, значит, все безнадежно.

Войдя в пятно лунного света, девушка была само очарование. Этого невозможно было отрицать.