Он был прав. Имея опыт стольких неудачных побегов во время перемещений между деревнями, мы поняли, что нас окружают гигантские стены. В деревнях мы были, словно заноза, вонзившаяся в кожу. Достаточно одного мгновения, и плоть, сдавившая нас со всех сторон, просто бы задушила. У деревенских была крепкая броня против чужаков, не только войти на их территорию, но даже пройти мимо было невозможно. Наша маленькая группа просто дрейфовала по морю, и при каждой попытке высадиться на берег нас отбрасывало назад.

– Это отличный способ держать вас в заточении. Война иногда бывает полезной, – заметил наш надзиратель, обнажив крепкие зубы. – Вот я не ударю Минами так, чтобы переломать ему передние зубы. А у крестьян отличные кулаки.

– Они били мотыгами, – усмехнулся Минами, – старичье с обвисшей кожей.

– Без разговорчиков! – гаркнул надзиратель. – Отправляемся через пять минут. К вечеру мы должны добраться до места назначения. Не поторопитесь – останетесь без жратвы. Так что живо!

С криками мы бросились к старому сараю для выращивания шелковичных червей, в котором останавливались на ночь, чтобы собрать вещи. Через пять минут все уже были готовы, но товарищ Минами по побегу со стоном блевал в углу живой изгороди бледно-розовой жижей. Ожидая, пока позывы рвоты не прекратятся, мы, выстроившись в ряд на тропинке, затянули песню нашей колонии, медленную, словно предназначенную для женского пения, откровенную, с длинным припевом, исполненным религиозной символики. Жители деревни окружили нас, изумленно пялясь на пятнадцать поющих мальчиков, тощих от недоедания, в зеленых непромокаемых куртках. В груди кипели уже привычные чувства унижения и черной ярости.

После того как наш товарищ вернулся в строй после рвоты, громко шмыгая носом, мы быстро допели припев третьего куплета и, шаркая ногами в матерчатых ботинках, выдвинулись в путь.

Это было время убийств. Словно непрекращающееся наводнение, война вышла из берегов и теперь наполняла массовым безумием все вокруг: чувства людей, их тела, леса, дороги, небо. Молодой светловолосый летчик, сидевший в полупрозрачной кабине военного самолета с задранным вверх хвостом, яростно обстрелял двор старого кирпичного дома, в котором мы жили, внезапно спикировав с неба. На следующее утро, когда мы в самую рань отправились на работу и строем вышли из ворот, тело умершей от голода женщины, висевшее до того на колючей проволоке, рухнуло прямо под ноги нашего надзирателя. Почти каждую ночь, а иногда и днем, небо над городом освещали пожары от воздушных налетов или затягивал черный дым.

Стоит написать и о том, что во времена, когда повсюду буйствовали обезумевшие взрослые, в исправительные учреждения со странным энтузиазмом стали заключать тех, чья кожа была еще совсем гладкой или чуть тронутой каштановым пушком, стоило им совершить мелкое правонарушение или повести себя неподобающим для своего возраста образом. Когда воздушные налеты усилились и начали проявляться симптомы смертельной опасности, заключенных подростков стали возвращать родителям. Хотя большинство семей так и не захотело забрать своих проблемных сыновей. Надзиратели учреждений, словно бы движимые навязчивым желанием сберечь свою добычу, стали планировать эвакуацию воспитанников исправительных учреждений в деревни.

За две недели до эвакуации семьям были отправлены письма с просьбой забрать подростков, дети находились в лихорадочном ожидании. Когда в первую неделю появился отец, в свое время и отправивший меня в исправительное заведение, он был в армейских ботинках и фуражке в сопровождении младшего брата. Увидев их, я был вне себя от радости. Однако, как оказалось, отец просто не нашел другого способа эвакуировать моего младшего брата и додумался привести сюда, чтобы его забрали вместе со мной. Я был горько разочарован. Когда отец ушел домой, мы с братом крепко обнялись.

Первые два-три дня после того, как мой брат присоединился к компании малолетних преступников и надел робу нашего заведения, он был вне себя от восторга и радости. В его глазах блестело чувство уважения к остальным товарищам, он постоянно заводил разговоры то с одним, то с другим, выпытывая подробности совершенных ими проступков. С наступлением ночи он забирался со мной под одеяло и обдумывал жестокий опыт, которым с ним поделились. Запомнив блестящие кровавые истории других, он с увлечением стал придумывать собственные воображаемые преступления. Время от времени он подбегал ко мне и, краснея, рассказывал о своих фантазиях. Например, о том, как подбил девочке глаз из игрушечного пистолета с резиновыми пулями. В конце концов мой брат плавно, как вода, влился в жизнь нашей группы. Во времена массовых убийств и безумия дети, возможно, были единственными, кто сумел поддерживать солидарность. Когда две недели ожиданий и разочарований остались позади, наша группа вместе со мной и братом отправилась в странное путешествие, полное позора и гордости.

Мы отправились в путь. Нас выгнали за пределы нелепого ветхого оранжевого забора, окружавшего колонию. Но это не подарило нам свободы. Мы словно шли по проходу, соединяющему две пещеры. На смену оранжевому забору пришло множество новых надзирателей с мозолистыми крестьянскими руками. Степень свободы, которую мы получили во время нашего путешествия, была не больше той, которой мы наслаждались прежде. Единственное новое удовольствие, которое мы получили, выйдя наружу, это возможность поглазеть и поиздеваться над «чистыми» мальчиками, которые во множестве встречались нам на воле.

С самого начала мы многократно предпринимали попытки сбежать, но каждый раз в деревнях, лесах, реках и полях нас ловили горевшие злобой взрослые и притаскивали обратно в полуживом состоянии. Для нас, приехавших из далекого города, деревни были как толстая прозрачная резиновая стена. Стоило попытаться вжаться в нее, как она изо всех сил выдавливала тебя обратно.

Если у нас и была хоть какая-то свобода, так это ходьба по деревенским дорогам, над которыми либо стояли тучи пыли, либо дорогу так развозило после дождя, что мы шли по щиколотку в грязи. А еще можно было выменять у деревенских немножко еды, когда наши надзиратели отдыхали в храмах или сараях по дороге. А еще можно было легкомысленно посвистеть вслед деревенским девчонкам, пусть и понимая безуспешность такого заигрывания для мальчишек в грязных робах.

Наше путешествие должно было продлиться неделю. Но поскольку переговоры между руководителем нашей колонии и старостами деревень, которые могли нас принять, постоянно срывались, мы шли уже третью неделю. В тот день мы надеялись дойти до последнего намеченного места – отдаленной деревни глубоко в горах. Если бы не беглецы, мы бы, наверное, уже добрались до места и сидели,