— Но и торжество фашизма не следует путать с торжеством какой-то одной нации над другими, — заметил Вальтер.

— Гегемонию; одной идею всегда путают с гегемонией одной нации, — возразил поляк. — Демократическую гегемонию в течение одного-двух веков путали с гегемонией Англии. Надо окончательно сделать выбор между национализмом и фашизмом.

— Национализм отжил свой век, - после минутного размышления продолжил О'Коннор. - То, что не удалось демократическим силам в Женеве, удастся силам фашистским. Они сделают Европу единой.

— Но если фашистские силы будут побеждены, не приведет ли это к гегемонии России? Или к одной из этих отвратительных демократий: демократии Франции, Англии или Америки? - воскликнул О'Коннор. - Для меня торжество Соединенных Штатов после мировой войны было бы таким же омерзительным, как и торжество России.

— Это было бы равнозначно, - признал Вальтер.

— И тогда?

— Тогда... — Вальтер посмотрел на обоих. — Что касается меня, то я вне наций. Я принадлежу новому военному и религиозному порядку, который образовался где-то в мире и который ставит своей целью примирение Церкви и фашизма вопреки всему и их общее торжество над Европой.

Остальные посмотрели на него с глубоким смятением.

— Но, — вновь начал поляк, — как вам удастся избежать гегемонии Германии?

— В прошлом веке народы восприняли от французов национализм и демократию и обернули это против них. Мы обернем фашизм против Германии и Италии. Впрочем, невозможно, чтобы Германия не предвидела того, что произойдет в какой-то момент в будущей мировой войне. Вторжению русской армии в Европу должен противостоять дух европейского патриотизма. Этот дух родится только в том случае, если Германия заранее даст гарантию полной неприкосновенности странам, всем странам Европы. Только тогда она сможет играть в завтрашней европейской политике ведущую роль, выпавшую на ее долю благодаря ее мощи и традиции Священной Римской империи германской нации.

— Аминь, — сказал поляк.

— Я иду спать, — сказал ирландец.

* * *

Жиль бывал еще в Испании два или три раза, чаще ему приходилось ездить в другие страны. Во Францию он наведывался редко, только проездом. Но на рождественские праздники в 1937 году его направили в Бургос. По окончании миссии он получил разрешение побывать на фронте в тихой зоне, как он того хотел.

Это было где-то в Эстремадуре. Он прибыл в одни маленький городок и отправился на постой в старинную гостиницу для туристов, в которой офицеры, жившие там, уступили ему место. Так 1;ак было поздно и он очень устал, он особенно с ними не разговаривал. Почти все офицеры были молодыми, недавними выпускниками Школы.

На следующее утро он поднялся рано. Он отправился к мессе в одну совершенно опустошенную церковь. Исчезнувший алтарь был заменен какой-то подставкой, накрытой старой, довольно красивой тканью очень бледно-желтого цвета. Совершающий богослужение был грузный крестьянин, которого нашли в одном из подвалов, где он скрывался уже несколько месяцев, с тех пор, как в ноябре 1936 года маленький городок был снова взят. В своей громадной руке он держал чашу.

Жиль подумал, что мог бы исповедаться такому мужчине. В чем ему надо было каяться? Он теперь не грешил, на это у него не было больше времени. Однако были все его старые грехи, уже отпущенные, но всегда остающиеся в реестре покаяний. Раскаивался ли он? Жизнь, которую он прожил, была полна, по правде сказать, суровых испытаний. Ему приходилось общаться в людьми, которых он не выбирал, и принимать человечество со всеми его очевидными и однообразными недостатками. Но в то же время какие наслаждения. Он жил одной идеей. С мучительным, но всегда сладострастным любопытством он относился к тем уловкам и навыкам, с помощью которых человеческая плоть сопротивлялась, когда эта идея пыталась реализоваться. Его одиночество было одиночеством идеи. Его идеи. Была ли это его идея или кого-то другого? Каждый день он отдавал ей все больше и больше своей жизни, и она воздавала ему сторицей. Вероятно, в мире существовал какой-то разум, который давал основное дыхание этой идее.

Он, который когда-то, как казалось, так бесплодно мечтал, теперь понимал, что таким образом он подготовил свой теперешний успех борца. Он держал теперь в своих руках эту разновидность счастья, таинственного и неистового, к которому он всегда стремился и которое иногда находил, и оно было таким полным, каким только может быть. Как женщины были далеки. Как Париж был далек. Что до Франции, он ее тоже покинул, но для того чтобы убедиться, что одержим ею. Он шел дорогой праведной воительницы Жанны Д'Арк.

Выходя из церкви, он столкнулся с молодым офицером, который немного напомнил ему Сарона из Ивисы, давно уже погибшего.

На этом участке фронт представлял собой узкую полосу, и они сели на лошадей, чтобы объехать все посты. Почти вся часть состояла из молодых людей, выходцев из соседней старой Касшлии. Из неисправимо простодушных здоровых молодых крестьян. Они были созданы из той бесконечно примитивной расы, которой еще полны некоторые глубины Европы, и откуда теперь выходит это сильное, неодолимое движение, которое поражает тонкие умы в некоторых городах Запада. Жиль без конца погружался в эти глубины. Он присутствовал на странных сборищах, на странных совещаниях в Венгрии и в Польше, в Эстонии и в Югославии. У него без конца сжималось сердце от ощущения этой грандиозной и приглушенной пульсации, которая порождала события.

Он совсем не любил беспокоить солдат неприятными проявлениями своего любопытства. Он прямо направлялся к пулемету неизвестной ему конструкции и пытался сам разобраться в нем. В пяти или шести разных местах он проделывал одно и то же. Молодой офицер удивлялся, Жиль сказал ему:

— Я ведь штатский, но в теперешние времена...

Молодой офицер, принимавший участие н этой испанской войне, казалось, ничего не знал, что происходит в мире.

— Так значит во Франции тоже будет война?

— Во Франции война будет в последнюю очередь.

Жиль знал, что он сделает для Франции, если война вспыхнет. В последний момент он оставит свою мировую задачу; он вернется домой, чтобы сражаться, и, рано или поздно, по наущению нескольких евреев уйдет с передовых линий, обожженных коммунистическими револьверами. Франция не может спастись, и новая победа для нее будет равнозначна поражению. Но есть идеи, родившиеся в других странах, которые, приходя оттуда, обретают другие, более объемные формы, чтобы воплотиться в них.

Жиль предложил своему молодому сопровождающему перекусить наверху одной из странных построек,