– Только не я! Только не я! – воскликнула донья Клара. – И уверена, что и не этот упрямец. Сын мой, заклинаю тебя, поторопись проникнуться верой во все то, что тебе говорит святой отец.

– Я и без того тороплюсь, – ответил дон Фернан тоном человека, которого заставляют глотать что-то невкусное, – только вера моя задохнется, если вы не дадите ей времени, чтобы все это проглотить. Ну а насчет того, чтобы оно переварилось, – пробормотал он, – так уж это будет, когда Господь приведет.

– Дочь моя, – сказал священник, который отлично умел выбрать mollia tempora fandi[99], 12 и понимал, что мрачный и раздраженный Фернан на большее сейчас уже не способен, – дочь моя, довольно, нам следует быть очень осторожными, ведя за собою тех, кто спотыкается на пути благодати. Молитесь вместе со мной, дочь моя, дабы у сына вашего открылись глаза на то, сколь славно и сколь блаженно призвание его сестры ступить на стезю, ведущую в обитель, где безграничная щедрость Божественной благодати возвышает счастливых избранников над всеми низменными и суетными заботами, над разными мелкими и суетными слабостями, которые… Гм!.. кое-какие из этих слабостей, признаться, одолевают сейчас и меня самого. Я так много говорил, что совсем охрип, а ночью было так душно, что я совершенно измучился, и поэтому не худо бы подкрепиться крылышком куропатки.

Донья Клара сделала знак слуге, и был принесен поднос с вином и такой куропаткой, что французский прелат заказал бы себе, вероятно, вторую порцию, несмотря на свой ужас перед toujours perdrix[100], 13.

– Посмотрите, дочь моя, до чего же меня извели эти пагубные пререкания, право же, поистине я могу сказать: «ревность по доме твоем снедает меня»14.

– Ну, так вы скоро рассчитаетесь с этой ревностью к дому, – пробормотал, уходя, Фернан.

И, перекинув через плечо плащ, он удивленно посмотрел, с какой легкостью священник расправляется с крыльями и грудкой своей любимой дичи, попеременно то шепча назидательные поучения донье Кларе, то делая какие-то замечания по поводу того, что в кушанье недостает душистого перца или лимона.

– Отец мой, – сказал дон Фернан, который вернулся и стоял теперь перед ним, – отец мой, у меня к вам просьба.

– Буду рад, если смогу ее удовлетворить, – ответил священник, переворачивая объеденные кости, – только тут одна ножка осталась, да и ничего почти нет на ней.

– Я совсем не об этом, – улыбаясь, сказал Фернан, – я хочу попросить вас, чтобы вы не возобновляли разговора о монастыре с моей сестрой до тех пор, пока не вернется отец.

– Ну разумеется, разумеется. Ах, подходящее вы время выбрали, чтобы меня просить, знаете, что никак я отказать не могу в такую минуту, когда сердце мое согрелось, и смягчилось, и разомлело от… от… от всех доказательств вашего искреннего раскаяния и смирения и всего, на что только могли надеяться, чего могли хотеть и благочестивая матушка ваша, и ваш ревностный духовник. Право же, меня все это трогает… эти слезы… не часто мне доводится плакать, но разве что в таких случаях, как этот, и тогда-то уж я проливаю слезы и мне приходится пополнять эту трату…

– Так не выпить ли вам еще вина? – предложила донья Клара.

Отец Иосиф налил себе еще один бокал.

– Спокойной ночи, отец мой, – сказал дон Фернан.

– Да хранят вас все святители, сын мой. До чего же я устал! Я просто изнемогаю от этой борьбы! Ночь такая душная, что тянешься к вину, чтобы только утолить жажду, а вино возбуждает, и тогда надо бывает поесть, чтобы смирить его вредоносное пагубное воздействие, еда же, в особенности куропатка, блюдо горячее и возбуждающее, снова требует вина, чтобы возбуждение это улеглось или хотя бы уравновесилось. Заметьте, донья Клара, я говорю с вами как с женщиной образованной. Есть возбуждение и есть поглощение, причины их многообразны, а последствия, такие как… ну да не стоит сейчас говорить об этом.

– Досточтимый отец, – промолвила восхищенная донья Клара, нимало не догадываясь, из какого источника льется все это красноречие, – я побеспокоила вас для того, чтобы попросить вас об одном одолжении.

– Говорите, и просьба ваша будет исполнена, – сказал отец Иосиф; приняв гордый вид и словно изображая собою Сикста15, он выдвинул ногу вперед и приготовился слушать.

– Я просто хочу знать, все ли жители этих мерзких индийских островов будут про́кляты навеки?

– Да, будут про́кляты навеки, тут не может быть никаких сомнений, – заверил ее священник.

– Ну вот, теперь мне легче на душе, – сказала донья Клара, – и ночью сегодня я буду спать спокойно.

Сон, должно быть, все же сошел на нее не так скоро, как ей того хотелось, потому что час спустя она стучалась в дверь к отцу Иосифу, повторяя:

– Про́кляты навеки, отец мой, так вы, кажется, сказали?

– Будьте вы прокляты навеки, – вскричал священник, ворочаясь с боку на бок на своем беспокойном ложе, где ему снились тяжелые сны. То это был дон Фернан, который явился на исповедь с обнаженной шпагой, то донья Клара с бутылкою хереса в руке, которую она на глазах у него выпила залпом, в то время как сам он напрасно открывал рот, чтобы хоть каплей вина увлажнить пересохшие губы. То ему снилось, что на острове у берегов Бенгалии обосновалась Инквизиция и огромная куропатка восседает на месте Верховного инквизитора за покрытым черным сукном столом, да и еще немало всяких чудовищных существ, химер, порожденных полнокровием и несварением желудка.

Донья Клара, которая из всего, что он говорил во сне, могла уловить только последние слова, вернулась к себе в спальню легкой походкой. Сердце ее радовалось; преисполненная благодати, она принялась молиться перед стоявшей в нише статуей Пресвятой Девы, по обе стороны которой были зажжены восковые свечи, и провела так всю ночь, до тех пор пока не повеяло утреннею прохладой и она не почувствовала, что может теперь лечь с надеждой, что спокойно уснет.

Исидора провела эту ночь у себя, и – также без сна; так же как и ее мать, она простерлась перед статуей Пресвятой Девы, однако мысли ее были совсем иными. Ее лихорадочная призрачная жизнь, состоявшая из диких и непримиримых контрастов между настоящим и