– И чудны́е же то были слова, – сказала недалекая донья Клара, которая все это время не отрывала глаз от своего рукоделья, – вот уж никак не думала я, что моя дочь до того привержена шахматной игре, что даже в дом умирающего могла войти с такими словами на устах.

– Слова эти сказал я, сеньора, – поправил священник, повернувшись к доске и снова уставившись на нее сосредоточенным взглядом, в котором светилась радость по поводу только что одержанной победы.

– Святые угодники! – воскликнула донья Клара, приходя в еще большее смущение. – А я-то думала, что в таких случаях говорят обычно Pax vobiscum[95] или…

Но прежде, чем отец Иосиф успел ей что-то ответить, Исидора вскрикнула, и так пронзительно, что все встрепенулись. В ту же минуту мать и брат кинулись к ней, а вслед за ними четыре служанки и двое молодых слуг, которые прибежали из передней на этот душераздирающий крик. Исидора была в сознании; она безмолвно стояла среди них, бледная как смерть; взгляд ее перебегал с одного на другого, но, казалось, не различал окружавших ее людей. Но она все же не потеряла присутствия духа, которое никогда не покидает женщину, если ей надо сохранить что-то в тайне, и ни движениями, ни глазами не указала никому на окно, где вдруг появилось то, что повергло ее в такую тревогу. Ее со всех сторон засыпали вопросами, а она, как видно, не могла ответить ни на один из них и, отклонив всякую помощь, прислонилась к косяку, словно ища в нем опоры.

Донья Клара уже подходила к ней размеренным шагом со склянкой какой-то эссенции, которую она извлекла из потайных глубин своего кармана, когда одна из служанок, знавшая привычки своей молодой госпожи, предложила, чтобы подбодрить ее, дать ей понюхать цветы, которые росли у окна. Сорвав несколько роз, она поднесла их Исидоре. Вид и запах чудесных цветов невольно пробудили в девушке воспоминания о прошлом, и, отстранив служанку, она воскликнула:

– Нет больше таких роз, как те, что были вокруг, когда он увидал меня в первый раз!

– Он! А кто же это такой, дочь моя? – спросила донья Клара в тревоге.

– Заклинаю тебя, сестра, скажи, кого ты имеешь в виду! – раздраженно крикнул Фернан.

– Она бредит, – сказал священник; как человек проницательный, он понял, что тут скрывается какая-то тайна, и, как то свойственно людям его профессии, ревниво решил сберечь ее для себя и не допустить, чтобы кто-нибудь, даже мать или брат, ее узнали. – Она бредит, и вы в этом виноваты, не вздумайте только докучать ей и о чем бы то ни было расспрашивать. Подите прилягте, сеньорита, и да хранят все святые ваш покой!

Благодарная за то, что ей было позволено удалиться, Исидора ушла к себе, а отец Иосиф просидел еще около часу, притворившись, что хочет рассеять подозрительность и страхи доньи Клары и угрюмую раздражительность дона Фернана. На самом же деле он за это время постарался выпытать у них в пылу спора все, что они знали и чего боялись, дабы утвердиться в собственных предположениях и, раскрыв тайну девушки, укрепить свою власть над нею.

Scire volunt secreta domus, et inde timeri[96], 8.

Желание это не только понятно, но и необходимо для существа, из сердца которого профессия его исторгла все естественные чувства; если вместо них сердце порождает злобу, тщеславие и стремление нанести другим вред, то виноваты в этом никак не сами люди, а та система, которая их себе подчинила.

– Сеньора, – сказал священник, – вы всегда выказываете особое рвение к католической вере, а вы, сеньор, постоянно напоминаете мне о чести вашей семьи. Я пекусь и о той и о другой, скажите, что можно сделать лучшее в интересах обеих, как не убедить донью Исидору стать монахиней?

– Я этого хотела бы всей душой! – воскликнула донья Клара, сложив руки и зажмурив глаза, как будто она в эту минуту увидела, что дочь ее приобщается к лику святых.

– Я и слышать об этом не хочу, отец мой, – сказал Фернан, – красота и богатство моей сестры дают мне право добиваться родства с самыми знатными домами Испании, такая прививка пошла бы им на пользу, и, может быть, за какие-нибудь сто лет сделались бы чуть благообразнее их обезьяньи фигуры и красные лица, и, верите ли мне, кровь, которой они так гордятся, не станет хуже от того, что в нее будет влито aurum potabile[97] нашей крови.

– Вы забываете, сын мой, о необыкновенных обстоятельствах, связанных с ранними годами жизни вашей сестры. Среди нашей католической знати немало таких людей, которые предпочли бы, чтобы в жилы их была влита черная кровь изгнанных из страны мавров или объявленных вне закона евреев, нежели кровь той, которая…

Тут он что-то таинственно зашептал, отчего донья Клара вздрогнула, охваченная отчаянием и горем, а сын ее в гневе вскочил с места.

– Не верю я ни одному вашему слову, – раздраженно воскликнул он, – вы хотите, чтобы моя сестра приняла монашество, и поэтому поверили в эту чудовищную выдумку, да еще вдобавок сами распространяете эти слухи.

– Сын мой, умоляю тебя, не забывайся! – воскликнула донья Клара, вся дрожа.

– Не забывайтесь и вы, сеньора, и не приносите вашу дочь в жертву ни на чем не основанной и невероятной выдумке.

– Выдумке! – повторил отец Иосиф. – Сеньор, я прощаю вам ваши нелепые мысли касательно меня самого, но позвольте напомнить вам, что снисходительность моя ни в какой степени не распространяется на оскорбление, которое вы наносите католической вере.

– Досточтимый отец, – сказал перепуганный Фернан, – на целом свете нет человека, который бы столь ревностно исповедовал католическую веру, как я, и вместе с тем который бы был так ее недостоин.

– Последнему я готов поверить, – сказал священник. – Согласны ли вы с тем, что все, чему учит святая церковь, истинная правда?

– Ну разумеется, согласен.

– Раз так, то вы должны согласиться, что острова на Индийских морях особенно подвержены влиянию дьявола.

– Соглашаюсь, если церковь требует, чтобы я этому поверил.

– И что дьявол околдовал своими чарами тот самый остров, на котором в детстве потерялась ваша сестра?

– Не понимаю, из чего это следует, – сказал Фернан, внезапно выступая в защиту этой посылки сорита9.

– Не понимаете, из чего это следует! – повторил отец Иосиф, крестясь. – Excaecavit oculos eorum ne viderent[98]