— Только никому не говори! — Пан Якуб со всей силы вцепился в мое плечо, так, что кости затрещали, а пятна на его руках вдруг потемнели, сделавшись почти черными, словно у трупа.

— Боже! — воскликнул он голосом пана Леона. Я изумленно посмотрел на него, потому что Господа пан Леон до сих пор никогда не призывал.

Дальше я слышал только отдельные прерывистые слова:

— И было нас шестьсот тысяч, так пишут. Почему же Ты вывел нас из дома неволи? Разве недостаточно было оставить нас живыми там? И разве не были бы мы более счастливы без Твоей Торы?

Толпа в осенних пальто зашумела. Что он о себе возомнил? Обезумел, совсем на старости лет свихнулся! Но никто не собирался ему отвечать, а он продолжал, словно в забытьи:

— Господи, уж лучше прерви наконец эту череду искалеченных поколений! Прерви и заверши, забери меня и тех обратно к Себе. Прими нас под Свои крылья и обогрей там, чтобы мы уснули, счастливые, обретя покой, и чтобы не мучили нас по ночам кошмары. И да будем мы завязаны в узле вечной жизни.

— Аминь! — закончили обитатели пансионата. Они сделались неотличимы от окружающих кустов можжевельника. Пан Якуб теперь бегал вокруг, словно безумный, тыкая в них кончиком палки.

Я хотел бежать, но почувствовал, что меня удерживает какая-то сила, приковывает к месту и не позволяет двинуться, словно ноги мои спутаны веревкой, словно я принадлежу к поколению пана Абрама и пани Мали, словно меня и дядю Шимона не разделяет возраст, словно нет ни малейшей щели, которая могла бы разъединить наши судьбы. Они держали меня в стальных объятиях.

— Я иду к вам! — крикнул я.

— Нет-нет, зачем, что это ты надумал? Ты с ума сошел, совсем спятил! Что за глупости он говорит!

— Это наш лес, и нам тут никто не нужен!

— Это внук Бронки. Куда ему деваться?

— А где он был тогда? А может, его вовсе не было?

Последний из цепочки поколений, ухватившийся за самый кончик.

Была уже глубокая ночь, когда я добрался до станции.