— Вы замечательно отделали его, — говорила она. — По крайней мере он на неделю не будет лезть со своими придирками. Я довольна!

Они шли вместе из школы. Луиза Карловна лепетала без умолку.

— Вы были так интересны во время ссоры, у вас так блестели глаза, — щебетала она. — Вы проводите меня? — предложила Луиза Карловна, когда они проходили мимо дома Дмитрия.

4

В начале декабря ушел из школы Синицын. Он перешел работать в другую школу, где заведующим был его товарищ по институту.

— Целый год я ждал этого места. И вот теперь, оно освободилось. Поработаю в свое удовольствие, — говорил Дмитрию Синицын. Его усталое лицо преображалось от радости.

— А прощальный вечер будет? — спрашивал Ермолаев.

Синицын мялся. У него не было свободных денег.

— Уж куплю дюжинку, Алексей Михайлович, — соглашался морщась Синицын.

— Брось, — заметил Дмитрий. — Извозчика даже не нанимай. Мы с Бирюковым взвалим твои корзины и доставим на станцию.

Бирюков мотнул головой. Ермолаев обиделся.

— Подумаешь, какой трезвенник, — сказал он Дмитрию. — Я и на свои деньги устрою.

Другие учителя даже не спросили, куда торопится радостный от избытка чувств Синицын. — Уезжаешь — и хорошо: нам больше останется.

И верно, на место Синицына Хрисанф Игнатьевич не затребовал учителя из Губоно. Часы занятий Синицына были распределены между Ермолаевым, братьями Зайцевыми, Розой Исаевной и самим Парыгиным. Дмитрию не досталось ничего.

Но зато его выбрали в различные комиссии и представительства во всевозможных общественных организациях. Он охотно соглашался, но его бесило при этих выборах какое то злорадство учителей, в особенности Парыгина и Татьянина, когда они голосовали кандидатуры, стараясь во что бы ни стало провести его. Теперь у него была почти ежедневная работа с девяти утра до часу-двух ночи.

Около райрабпроса, ответственным секретарем которого был выдвиженец с фабрики, молодой рабочий, образовалось крепкое ядро просвещенцев. Об атмосфере во второй ступени знали, но секретарь неизменно твердил Дмитрию.

— Нельзя же сразу. Ну выбросим из школы, а кем заменим? Подожди вот, через год-два вольются новые кадры и тогда Хрисанфу Игнатьевичу скатертью дорожка.

На этом и заканчивались разговоры о второй ступени.

Дмитрий чувствовал себя хорошо среди новых своих знакомых, бывая на фабрике, в клубе, первой ступени, библиотеке.

Он много читал, старательно готовился к урокам, следил за отстающими ребятами, занимаясь с ними особо. Времени не хватало. Дорога была каждая минута.

На улице лили осенние дожди. Зима не торопилась. Снег таял, стояла грязь, слякоть. У Дмитрия не было теплой одежды, Серафима ворчала:

— Общественную работу ведешь. Лучше на вечерних курсах взял бы уроки, все на пальто заработал бы, — говорила она.

Но ему некогда было думать об этом. Иногда ему казалось, что силы начинают изменять ему. Как-то он пришел домой бледный.

— Что с тобой? — тревожилась Серафима.

— Устал, — касаясь ладонью головы, ответил Дмитрий.

— У тебя жар.

Она разыскала градусник и сунула ему под мышку. Дмитрий сидел на стуле осунувшийся.

— Тридцать девять и три. Ты с ума сошел, ходишь по улице, а у самого температура. Раздевайся и в постель.

Он послушно лег.

Ночью температура поднялась. Дмитрий лежал пластом.

— Ни разу не болел, — говорил он. — Болеть — прекрасно. Тело становится легким.

— Замолчи, Митя. Лежи не двигайся. — Серафима едва сдерживала слезы.

Дмитрий заметил навернувшиеся на глаза слезинки и обиделся.

— Думаешь, умру? — грубовато спросил он. — Ложись спать и не хнычь. Завтра встану здоровым.

Утром он не встал. Врач нашел грипп.

— Насморк…

Врач, повидимому, не охотник до шуток, заметил:

— Смертные случаи нередки.

Во время болезни его навещала только Луиза Карловна.

— Я не боюсь заразиться, — говорила она, — поправляя подушки и подавая ему лекарство.

Серафима, приходя со службы, несколько раз сталкивалась с Луизой Карловной. Ее посещения не нравились Серафиме. Она не хотела сознаться в ревности, но Дмитрий понимал ее состояние. Несмотря на беременность, Серафима была красива тяжелой, торжественной красотой. Дмитрий любовался ею, как будто и не видал ее, занятый вечно работой.

— Я рад, Серафима, что заболел. По крайней мере, досыта насмотрюсь на тебя. Ты сейчас прекрасна.

Она живо обернула лицо к нему и с сердцем сказала.

— Довольно смеяться, Дмитрий.

— Что ты? — удивился он. — Ревнуешь.

Серафима ничего не ответила и, повернувшись, вышла зачем-то на кухню.

А Дмитрий лежал и прислушивался, как к голове тихо подкатывает, и вот его то поднимает вверх, то пригнетает книзу.

Луиза Карловна передала замечание Парыгина о болезни Дмитрия:

«Вот они, молодые учителя. Покричат, себе и другим нервы испортят, и нет их в школе. То уедут, то заболеют… Мы старики и вывозим, как добрые лошади».

— Не ожидал я, что так скоро свалюсь, — ответил Дмитрий.

— Вы голодали, когда учились? — участливо спросила Луиза Карловна.

— Голодал? Какое голодал, просто по двое суток не ел.

— Да что вы?

— Что ж тут удивительного? В порядке вещей. Лет шесть жил в дворницкой у дядюшки, конечно, голодал. Четыре года на фронте, да четыре в институте. Вот и вся моя жизнь, как на ладони, — шутил он.

— Это ужасно! — воскликнула Луиза Карловна.

Через неделю Дмитрий встал. Он смотрел в зеркало и не узнавал себя.

— Вот так грипп! — Он увидел в зеркале блестящие провалившиеся глубоко глаза, сухое, желтое лицо.

Занимался он вяло, был рассеян, мало подвижен и ходил согнувшись, чувствуя неудержимое желание лечь и не двигаться. Серафима советовала просить в амбулатории отпуск.

— Просить можно. Но амбулатория не будет для меня заводить новые порядки. Температура нормальная и делу конец. Все равно в два-три дня не поправишься.

В учительской посмеивался Ермолаев.

— Говорил я вам, климат здесь гнилой.

Дмитрий вяло улыбался. Хрисанф Игнатьевич ходил довольный. Он благодушно высказывался о своей системе работы.

— Спокойствие и выдержанность, прежде всего. Это дается подготовкой и честным отношением к делу.

Дмитрий же после болезни стал нервным, мнительным, тревожащимся по всякому пустяку.

Так, он целый день не мог забыть того, что расписываясь в получении зарплаты, он машинально написал слово пятьдесят с мягким знаком на конце, так, как по-деревенски его выговаривали, и, когда секретарь Раиса Павловна при всех заметила его ошибку, он смутился. Покраснел и встревожился, точно этим запятнал авторитет всех кончающих вузы. Хрисанф Игнатьевич злорадно и, как бы невзначай, бросил:

— Что называется, корова через ять…

Татьянин хихикнул. Роза Исаевна сокрушенно покачала головой.

— Ай, ай, Дмитрий Васильевич, как вы разсеяны.

Дмитрий оглядел всех испуганными