— Дмитрий Васильевич!.. Нас не хотят… На сцену берут только из группы «А». Раз те ребята развитее, так наши и не годятся? Мы тоже хотим работать в драмкружке, Дмитрий Васильевич.

— Объясни потолковее, передохни, — остановил Кондакова Дмитрий.

— Мы, Дмитрий Васильевич, хотим также подготовить к десятой годовщине пьесу.

— Кто мы?

— Наша группа, седьмая «Б», ну и пятая.

— Так в чем же дело? Разве в драмкружок не принимают всех, кто может играть на сцене? — спросил Дмитрий.

Кондаков безнадежно махнул рукой.

— Нет, не принимают. Я второй год состою. Ни одной роли не дали. Как начну, смеются. Выговор у меня плохой. Вот только заставляют декорации таскать.

— Так что же ты от меня хочешь?

— Давайте поставим с вами, Дмитрий Васильевич, — возбужденно предложил Кондаков, горя нетерпением побывать на сцене.

— А верно, — подумал Дмитрий. — Ведь безобразие…

— Ладно, я поговорю с заведующим, — согласился Дмитрий.

Когда же он сообщил Хрисанфу Игнатьевичу о желании поставить еще пьесу, заведующий с удивлением посмотрел на Дмитрия.

— Разве программа мала будет? Евгений Иванович готовит пьесу. Викентий Фомич несколько стихотворений, а Герман Тарасович номера пения. Что еще надо?

— Группа учащихся, еще никогда не игравших на сцене, хочет испытать свои силы, — ответил Дмитрий.

— Кто? — резко спросил Парыгин.

— Из шестой «Б», Кондаков.

— Отстаньте вы со своим Кондаковым. Ему надо еще учиться, а не валять на сцене дурака. Какой он артист, — ходить не умеет. Что вы, Дмитрий Васильевич. Хотите испортить вечер, выступив с неподготовленными учащимися. У нас драмкружок, под руководством Евгения Ивановича, работает прекрасно. Будут гости, родители. Я не хочу быть посмешищем. У нас в школе каждый революционный праздник проходит торжественно, красиво, благополучно… — зло говорил Хрисанф Игнатьевич, наседая на Дмитрия.

— Что бы вы ни говорили, а я буду готовить с ребятами пьесу, — сдерживаясь от охватившей злобы к Парыгину, ответил Дмитрий.

— Это анархия! Не паз-волю!.. Вы еще, молоды. Вы недостаточно знаете школу. Маленький неверный шаг в руководстве приносит часто пагубные плоды. Сегодня один захотел, завтра другой. И пойдет.

— Единой семьи у вас нет — оборвал эту тираду Дмитрий.

Угрожающие глаза вздулись, застыли жилы на лбу и шее Хрисанфа Игнатьевича, лицо побагровело, и Дмитрий с каким-то радостным возбуждением подумал: «Вот он меня сейчас ударит». Дмитрий едва удерживался, чтобы не схватить эту белую, толстую шею, с рыжими волосами на загривке. Но Хрисанф Игнатьевич повернулся на каблуках и прорычав: — не позволю, — вышел.

Дмитрий вздохнул. Хорошо, теперь выяснилось по крайней мере положение. Они враги.

Дмитрий был один в учительской. Занятия уже кончились и школа была тиха и пустынна. Он оделся и вышел на улицу.

Серафима разразилась упреками, когда Дмитрий рассказал ей о столкновении с Парыгиным.

— Не прошло месяца как ты здесь и уже — скандал. Пойми мы бедны. Нужно накапливать, нужно жить в согласии со всеми, а не задирать нос. Мы-ста, мол крестьяне, а вы старики никуда не годитесь. Маленький ты что ли, — не понимаешь, что твой задор смешон. Много ли ты еще работал?

Дмитрий с удивлением смотрел на Серафиму. Откуда такой пыл и что ей нужно, кто она такая? — спрашивал он себя. И он не мог ответить. Дмитрий видел ее и знал ее с полгода.

— Я тебе объяснил положение в школе. Как бы ты поступила? — спросил Дмитрий.

— Я не стала бы болтать о том, что была на фронте, защищала революцию и кончила новый вуз. Не надо рыпаться. Каждое дело идет своим путем и сразу его не своротишь. Нечего, Дмитрий, бузу затевать. Нам с тобой надо наконец начать жить. Болтаться по свету я не намерена.

— Но ведь так работать нельзя. Школа загнивает с Парыгиным, — резко ответил Дмитрий. — По твоему молчать и хихикать вместе со всеми.

Серафима уклонилась от дальнейшего разговора.

— Знаешь, я ходила в нарсуд. Меня через два-три дня обещали принять на работу.

Она подошла к нему и обняла.

— Довольно… Ну обдумаешь и что-нибудь предпримешь. Нельзя же сразу.

3

С выбором пьесы вышла заминка. В школьной библиотеке были все пьесы или уже игранные раньше, или старые, негодные. Дмитрий не знал к тому же, какие пьесы более подходят для ребят. Викентий Фомич, работавший по литературе, пустился в такие длинные и путанные объяснения об историческом и психологическом развитии русской литературы, что Дмитрий пришел в ужас, как преподает этот педагог, и какие знания от его бесед выносят ученики. Говорил Викентий Фомич, извиваясь, выделывая руками замысловатые круги и кривые. Любимыми и частыми словами его были: знаете ли, видите ли, понимаете ли, так и лились весенним дождичком эти словечки. После беседы с Зайцевым Дмитрий вынес убеждение, что если Бирюков, да и он сам слабы в педагогике, то все же могут стариков кое-чему научить. Как-то он сказал об этом Ивану Степановичу. Но парень только чертыхался и, наконец, в упор отрезал Дмитрию:

— А почем я знаю, кто ты такой? Тоже может быть будешь вертеть хвостом, как и все, перед Парыгиным.

— Будет, дурной, — не обидевшись на грубые слова Бирюкова, ответил Дмитрий. — Я чай деревенский парень, — добавил он смеясь.

— Знаю деревню — проворчал Бирюков.

— Я хочу предложить организовать методический кружок, в котором и будем совместно учиться работать. Довольно выслушивать наскоки Парыгина — сказал на это Дмитрий.

«Я после завода только два года учился в совпартшколе. Много не знаю. Но в пределах школы я работать могу» — заговорил про себя Бирюков. Повидимому, он много думал за эти дни.

— Давай, создадим инициативную группу? — предложил Дмитрий.

— Что ж, ладно. Может что и выйдет — согласился тот.

Когда Дмитрий сказал в учительской о необходимости создания методического кружка, учителя по разному откликнулись на это. Иннокентий Фомич высказал недоумение по поводу расхождения методики естествоведения и русского языка и отказался за неимением времени.

— У меня тридцать часов в неделю, — отдохнуть некогда будет — закончил он.

Татьянин хихикнул. Ермолаев басовито пропел:

— Химия, химия, сугубая химия. — И добавил: — винегрет получится.

Синицын нервно вскочил со стула, глянул на учителей загнанными усталыми глазами и, как бы защищаясь, выкрикнул:

— Надо изучить современного ребенка. Нельзя подходить к новому школьнику со старыми приемами. Хрисанф Игнатьевич, — обратился он к заведующему, — вы извините меня, но ваш метод работы запугивает ученика, убивает инициативу. Мы должны изучить ребенка с тем, чтобы дать ему полнейшую возможность сделаться работником труда и науки, — выпалил скороговоркой Василий Алексеевич и сел на место подавленный, вялый, разбитый.

Хрисанф Игнатьевич распушился. Он глубоко со свистом втянул в себя воздух и полупрезрительно, с чувством