Виталий был здоровенный бугай, ручища его была оплетена веревками жил и вен, но попасть в них почему-то у сестры не выходило, и она повторяла: «Черт!.. Черт!», а потом попросила другую руку. Виталий помялся, но закатал рукав, под которым оказалась татуировка в форме кинжала и парашют. Брат тоже смотрел на эту руку, в поту, и Наташа, прихватив на кухне бутылку воды, сделала ему знак подниматься. Там он сразу опять лег.

– Ты говорил, что у вас внизу тренажеры, сейчас тебе лучше всего было бы покрутить велосипед до седьмого пота, до изнеможения или побегать по дорожке. И я бы с тобой заодно, там ведь не один?

– Нет. Лучше водки выпить, я один раз пробовал, когда болел ангиной и то же самое было. Можешь принести из бара?

– Ни в коем случае, тогда снотворное. – Она достала бумажку с таблеткой из кармана. – На, проглоти и запей, выпей всю бутылку, тебе сейчас надо много воды.

Он уже безвольно, послушно и вяло проглотил из ее руки таблетку и выпил почти всю бутылку, опять взмок и откинулся, а сестра взяла край простыни и вытерла ему пот.

– Скоро уснешь. И все пройдет, это только психологическая зависимость.

– Значит, его нашли на бульваре?

– Да. Но сейчас ты не думай об этом.

– Мы были в Париже с отцом и мамой, давно, я запомнил бульвары, хотя, конечно, не знаю, который из них Сен-Дени.

– Это где еще ворота такие, в смысле каменная арка старинная.

Где-то когда-то был и Париж…

– Я даже не смогу теперь это увидеть, – сказал он. – Если только сбегу. Теперь отца отпускают только в Страсбургский суд, да и то только с мамой, без меня. А со мной только в Крым, а там говно в море плавает. Скажи, это нормальная страна вообще?

– Нет, ненормальная, но она такая. Есть и хуже, и мне случалось тоже там бывать. А ты еще наездишься, у тебя все впереди. You’ll be fine, brother[3], я тебе обещаю. Не вечно же у нас тут будет такая ерунда. Только тебе надо слезть с этой темы.

– Из-за этих поправок в Конституцию их, наверное, уже и в Страсбург не пустят, – сказал брат, уже не слыша, что говорила ему сестра.

На лбу его снова выступил пот, и она снова вытерла его краем простыни.

– Повернись на бок и спи, таблетка начала действовать, ты уже заговариваешься.

Брат послушно отвернулся к стене, а она еще немного посидела рядом, положив руку ему на плечо. Он спал. Со второго этажа открывался вид на сосны и на пустые дорожки, мелкий дождь перешел в мокрый снег, и сквозь него, пуская бесшумные синие всполохи, уехал фургон с их анализами.

⁂

Когда Наташа спустилась, Полина Николаевна чем-то нервно гремела в кухне, отец ушел в кабинет, а Виталий, слегка развалясь, сидел на диване и смотрел телевизор. Передача была юмористическая, слова разбирать не хотелось, но время от времени там включался закадровый, заранее записанный смех зала: «Ха-ха-ха!»

– Садитесь, вместе посмотрим, – предложил Виталий, подвигаясь на диване. – Там смешно шутят. Что нам теперь, лечь и помереть, что ли? Кстати, вчера, оказывается, была пятница – тринадцатое, вот вам и нате, а я-то и забыл.

– Спасибо, вы очень любезны, но мне надо кое-что прочесть. Я понимаю, что мир продолжает жить своей жизнью, но можно вас попросить сделать тише?

– В самом деле, Виталий, – сказала хозяйка из кухни, – возьмите наушники. Они на столике рядом с экраном и работают дистанционно.

– Ну как хотите, – сказал тот с обидой, надел наушники, раздвинув их пошире, нажал на кнопку, и стало тихо, только лилась на кухне вода из крана да летел снег за окном.

Наташа постучалась и, услышав приглушенное «да», зашла в кабинет. Отец сидел перед экраном компьютера, но, кажется, ему не очень хотелось читать текст.

– Прислали? – спросила она.

– А куда они денутся, – сказал он. – Вернее, я…

– Я не буду тебе мешать, только возьму свой ноутбук и пойду, может, на террасу.

– Нет-нет, там холодно, ты не будешь мне мешать, сиди здесь, если тебе удобно на диване. Хочешь, я тебе тоже пошлю, только ты не передавай это в «Монд», а то мне председатель голову оторвет.

– Да я вообще сейчас в отпуске. А ты думаешь, кто-нибудь заблуждается на этот счет? Во всем мире все уже всё поняли, пап.

– То-то и оно, – со вздохом сказал он. – Набери вот тут в почте свой адрес, я тебе все-таки тоже пошлю почитать.

– Хорошо, если тебе хочется, хотя я вряд ли много там пойму.

Она переслала сама себе на почту письмо, открыла текст и устроилась читать. Текст был огромный и невообразимо путанный, непереводимый. С другой стороны, все же было ясно с самого начала, но они с отцом провели за чтением минут пятнадцать в молчании, только он, вздыхая, время от времени клацал по клавишам. От чтения ей становилось стыдно, и она отрывала глаза от экрана, чтобы посмотреть в его спину. Он как будто и ей предлагал проголосовать за эти поправки, как и всему их (или нашему?) народу, словно ложь, разделенная на всех, может обернуться от этого правдой. Наконец она не выдержала и спросила:

– А что будет, если ты это не подпишешь?

Он сразу повернулся, словно ждал этого вопроса, но смотрел куда-то под диван, и она снова увидела, как после химии поредели его когда-то густые волосы.

– С чисто юридической точки зрения – ничего. Я не подписываю, я только должен это завизировать. – Он поднял глаза: – Подпишут судьи – вот ты подумай, каково им-то!..

– Мне нет до них вообще никакого дела, – жестко сказала дочь. – Вот тут написано, что в России развитой парламентаризм, многопартийность и независимый суд. Это правда?

– Ну, может, у нас и есть недостатки, но это же все в развитии, – вяло сказал отец, снова отворачиваясь к экрану. – И это всего лишь дополнительная мотивировка, почему народ может еще раз избрать этого президента. Но это когда еще будет – через четыре года!

– Наверное, я буду жестокой, но это отпечаток профессии, моя профессия – про правду. А это лицемерное вранье! Ты зачем дал мне это читать? Чтобы я тоже измазалась в этом говне? Ну раз сам дал, так слушай!..

Через дверь, но достаточно громко, раздался заливистый, нотой выше, чем можно было