Дверь замкнул на висячий замок в два оборота. Следом — крест-накрест две доски. Вбил последний гвоздь и, не оглядываясь, зашагал по улице. Не выдержал — оглянулся. Ашот всё стоял на крыльце своего дома и продолжал смотреть ему вслед. Рядом были его сыновья.

Калитка в Лёшкином саду была широко распахнута — дозревала антоновка.

У правления Лёшка свернул к речке, где по кладкам перебрался на другой берег и прямиком через луг добрался до Заречья.

Тётю Олю, возившуюся во дворе, заметил издалека. Но крёстная увидела его раньше и каким-то шестым чувством поняла всё сразу. Он и рта открыть не успел, чтобы объясниться, а старая женщина уже голосила:

— Лёша-а, ты чё уду-у-ма-ал?! Пошто?! Лёша-а, сыноч-ка-а…

— Тётя Оля, тёть Оль… Автобус скоро, побегу я.

— Лёша-а, сы-ноч-ка-а ты мо-ой жал-ко-ой… Чё ты, родненько-ой, уду-ма-ал… чё?

— Я напишу. Как приеду, сразу и напишу!

— Ой же! Ой… Уби-и-ю-ют табя-я, уби-и-ю-ют!.. — и вдруг цепко ухватилась за него дрожащими руками. — Не-е пушшу-у…

Лёшка бережно отнял руки:

— Тётя Оля, тётя Оленька, лучше перекрести меня.

Билет на поезд в Курске он взял сразу. На проходящий до Москвы. Времени в запасе оставалось ещё около часа, и он решил потолкаться по торговым рядам, кучно сбитым на привокзальной площади.

Торговали здесь кто чем мог: новым и старым, чужим и домашним, остатками прошлых, советских ещё, времён и новым, привозным китайско-турецким барахлом.

Татьянину мать он вначале и не узнал. Обвешенная разноцветным товаром: шарфами, платками, детскими колготками, — она толстой тряпичной куклой раскачивалась в ряду таких же самоварных тёток и зычно зазывала к своему лотку:

— Сюды!.. Сюды!.. Не проходите мимо! Девочки, девушки, дамочки… Всё для вашего антиресу, ка мне, ка мне пожалте!

Он бы так и прошёл мимо, но она вдруг, удивлённо ойкнув, сама окликнула его:

— Никак Лёшка! Зырянов, ты ли?

Споткнулся от неожиданности, но равновесие удержал. Кивнул:

— Здрасьте.

— Ты на побывку али как?

— Да нет. Уезжаю вот.

— У деревни побывал?

— Побывал, — сделал шаг, чтобы поскорее уйти, но та остановила новым вопросом:

— У мамки на могилке тоже побывал?

— Побывал…

— Вот ить горе-то како! — и, оглянув своих товарок, сообщила скучающему обществу: — Это вот яво ранетого мать по телику увидала и тут же померла от разрыву сердца.

Все разом — и продавцы, и покупатели — с нескрываемым интересом и любопытством открыто уставились на Лёшку, щёки которого пунцово пылали, а та всё не унималась:

— Я ж табя тоже, как увидала, тут же признала, и сердечко-то моё застонало. Ой-й! — и она глубоко вздохнула.

Лёшка переминался с ноги на ногу, не зная, куда деть себя. Хоть бы сквозь землю провалиться!

— Пора мне, — нашёлся. — Поезд скоро.

Женщина не слышала его и, смахнув искреннюю слезу, продолжала:

— А Танька-то, дурёха моя, рядом сидела и сделалась уся белая. Онемела. Сидит, не шелохнётся. Я и говорю, мол, это Лёшку в машину-то убитого грузят, а она как закричит: «Нет! Живой он! Живой вовсе!» — снова вытерла слезу. — Следом быстро про мать твою услыхали: земля-то, знамо, слухом полнится. И табя схоронили усем миром. А она усё одно твердит своё: «Живой он! Если б, — говорит, — убитый был, давно б яво у цинковом гробе привезли, а яво не везут, значит, живой». Я с ей у спор: не усех сразу-то и везут. Вона скоко в холодильниках складывают. А Танька усё талдычит: «Живой!» Как у воду глядела. Тут намедни и слышим: приехал Лёшка Зырянов, токо шибко ранетый, — и, глянув куда-то пристально за него, спешно вдруг добавила: — Счастливо табе до месту добраться!

Солдат наконец продрался сквозь гомонящуюся толпу. Выбрался на свободу. Дохнул полной грудью. Широким шагом направился в сторону вокзала. И услыхал зовущий его голос:

— Лёша-а! Лёша-а! Зырянов! — сердце вздрогнуло и учащённо застучало, — оглядываться не спешил. Даже ускорил шаг, но голос продолжал настойчиво звать: — Лёша-а!

Остановился как вкопанный. Оглянулся. Увидел Татьяну мгновенно. Она проталкивалась сквозь людей и призывно махала ему рукой.

Подбежала. Румяная, загорелая. Яркая, как мотылёк, красивая.

— Это ты? Вот здорово! А я тебя издалека увидела. Я к мамке совсем-совсем случайно заскочила. А тут ты? Я у мамки спрашиваю: «Это не Зырянов был?» Она что-то объяснять стала. Только мне и объяснять не надо, я тебя со спины сразу признала! Ух ты! Какой стал-то!

Лёшка, чувствуя, как жарко пылают его щёки, стоял в смущении и растерянности. Слушал её мягкий, переливчатый голос и совершенно не понимал, что сказать, а она всё говорила и говорила:

— Ой, Лёшик, я ж тебя тоже видела… Это же ужас какой-то… Ты там был?

— Да, был… — это первые слова, которые он сумел с усилием выдавить из пересохшей гортани.

— А теперь ты куда?

— На поезд. Скоро вот подойти должен.

— А разве ты уже уезжаешь?

И тут появился высокий парень. Недовольным голосом позвал:

— Таня, нам пора! Я и так с тобой по Курску почти час катаюсь.

— Да-да, — Татьяна машинально отозвалась, а сама продолжала открыто смотреть на Лёшку во все глаза. — Это мой одноклассник, Лёша Зырянов. Помнишь, я тебе про него рассказывала? Представляешь, он — живой! В самом деле живой! Его даже потрогать можно.

— Не помню! Пойдём! Время уже поджимает! Мне скоро большой кирдык будет в одно место. Ты это понимаешь?

— Я пойду. Будь! — Лёшка торопливо распрощался и побежал к перрону.

Лучше бы той встречи не было вовсе.

В часть Лёша приехал сам не свой. Казалось, что он ничего не видит и никого не слышит, постоянно находясь в тумане.

Здесь же, узнав о случившемся с матерью, в том и нашли объяснение его состоянию.

Известно: время лечит, и вскоре Зырянов, сумев побороть себя и вычеркнуть всё чужое, постарался забыть прошлое, преданно храня в памяти лишь дорогой образ матери.

К весне — «по зелёнке» — он вновь оказался в Чечне. Из перепуганного солдатика-первогодка превратился в расчётливого и возмужавшего воя-воина, обретя вполне определённый и точный смысл своего пребывания на этой странной войне-невойне.

Он давно знал правду, но, если б кто вдруг попросил объяснить, однозначно сделать бы этого не смог. Его знание было больше и глубже всех слов, оно таилось где-то в запределье сознания, внутри него самого, обитая, скорее, на клеточно-генетическом уровне.

Просто Лёшка знал: раз так сложилось и выпало именно ему, значит, должен честно прожить этот срок, прожить по совести. В том и была его правда. И ни страха, ни предательского сожаления.

Зырянов поднялся с кровати: панцирная