Только-только прилегла, не успела и глаз сомкнуть, обморочно провалилась в чёрную бездну и тут же увидела кровавую реку, весенним половодьем заполонившую собой всё пространство зловещего сна. И покачивалось на слабой тягучей волне чёрной лодочкой обездвиженное тело человека, облик которого ей ещё не был явлен.

Сквозь толщу сна ясно прорывалась учащённая дробь перепуганного насмерть сердца. И она попыталась вырваться из тяжёлых липких пут, но сделать это ей не удалось.

И вот новая попытка: взмах рукой, взмах другой. И, кажется, выберется на поверхность, сбросит с себя глубокий морок, однако вязкий обморочный сон, как в чёрную воронку глухого омута, всё затягивал и затягивал.

Веки не открыть — придавило чугунным грузом, а в области пупка сконцентрировалась тупая пульсирующая боль, словно из неё тянули-вытягивали жилы, впрочем, тут же и обнаружилось, что жилы тянули наяву. Она уже отчётливо видела, как от чёрной лодочки, оказавшейся телом её мальчика, белым жгутом тянулась к ней пуповина, натянутая как тетива. Мать очень остро прочувствовала эту реальную связь между ней и сыном и явно испытывала теперь напряжение натянутого вибрирующего шнура, а белёсая тетива вдруг не выдержала натяжения — лопнула с пронзительным, перевернувшим душу скрежетом-свистом: лодочка быстро-быстро устремилась по кровавой стремнине вниз.

И мать проснулась в холодном поту. Её трясло, как в ознобе, и перехватывало дыхание. Невольно тронула мелко дрожавшей рукой живот: в области пупка горело открытой раной.

И весь долгий день острая боль не оставляла её, а к вечеру уже и весь живот казался сплошной пылающей раной; и такой же болезненно-мучительной была распиравшая грудную клетку тоскливая тревога.

И когда мать услыхала пробившийся до чуткого слуха зовущий вскрик:

— Мама! — она моментально устремилась на тот, давно ожидаемый, зов.

Душе в груди, как в узкой клети, стало невыносимо тесно и душно, и она стремительно рванула на свободу, а отяжелевшее, оставленное тело-оболочка само по себе рухнуло на пол.

Душа легко вспорхнула белой голубицей и, вылетев искристой молнией через настежь отворённое окно, навсегда покинула старое жилище.

…А он плыл в белоснежных одеждах, вольно распластавшись полегчавшим телом на воде, покачиваясь на слабой волне, которая по тихой-тихой стремнине медленно несла его в неведомое. Он видел: над ним — синь бесконечная, беспредельная…

Внезапно плавное течение резко прекратилось, река бурным потоком обрушилась вниз, завертела, втягивая в спираль быстрой воронки, безмятежного пловца и понесла, как щепу, в чёрную глубь, в пугающую бездну.

И самое последнее, что он успел зафиксировать, — это холодный стеклянный объектив телекамеры, змеёй ввинчиваясь немигающим зелёным зрачком, тянулся к нему всё всасывающим равнодушным хоботком.

— Мама! — он вздрогнул от своего внезапного крика, а она, отреагировав моментально, уже отозвалась на его зов:

— Лёшенька, сынок! Слышу-слышу! Я здесь, рядом.

И мать склонилась над ним, отогнала внезапный страх, умирила подпирающую нутро боль. Она смотрела на него ласково-ласково и дохнула легко и свежо, словно ополоснула живительной влагой пылающее лицо.

Открыл глаза: над ним низко склонилась голова, и голосом чутким, вкрадчивым осторожно спросили:

— Лёша, ты слышишь меня? Если слышишь, моргни разок глазами.

И он выполнил, как его просили: захлопнул и открыл веки, а сам очень внимательно следил за белой голубкой, вспорхнувшей на спинку его кровати.

Птица сидела сторожко, не реагируя на суетящихся над ним людей.

Назавтра были сороковины.

С утра, как распорядилась тётя Оля, они вдвоём отправились в Фатеж.

— В церкви на панихидке постоим, — объяснила она крестнику.

В будние дни служб в храме практически не бывало, и Лёшка издалека отметил, что на двустворчатой церковной двери, выходившей прямо на улицу, железным калачом болтался тяжёлый висячий замок. Он хотел было высказать своё недоумение вслух, но не стал. Тётка вышагивала рядом споро и уверенно.

Через калитку в кирпичном заборе они вошли во двор, где, как оказалось, их уже ждали. И они вчетвером — священник, дьяк, тётя Оля и Лёшка — через боковую дверь прошли в тёмный храм, где было пусто и глухо.

Спустя минуту-другую следом вошла женщина. Она быстро зажгла на каноне свечи. Протянула и им по высокой тонкой свече. С зажжёнными фитильками в руках замерли в ожидании.

Вскоре в облачении к канону подошёл священник. Дьячка Лёшка узнал сразу же — крупный, зычногласый, с постоянно всклокоченной рыжей бородой, тот, казалось, если и не являл собой саму вечность, то, во всяком случае, давным-давно воспринимался неотъемлемой частью местного храма. А вот молодой священник ему совершенно был незнаком, лишь самым странным образом напомнил полкового батюшку, которого он наблюдал в Чечне среди казаков.

Священник что-то негромко спросил у тёти Оли, и та, захлебнувшись внезапно обильными слезами, зачастила:

— Это он и есть — наш Лёшенька, наш солдати-ик. Это ж я яво, грешная, отпеть всё уговаривала. Увечор вот приехал.

— А сейчас-то чего плачешь? Радоваться надо, что живой вернулся, — он попытался успокоить плачущую навзрыд женщину.

— Так-то оно так, — согласилась было тётя Оля, — да шибко ж он изранетый весь. Молоденько-ой, а на ём же и места живого не-ет, кровиночка жалкая. А тута ишо и мамки не-ет, — и она вновь задохнулась слезами.

— Ну не плачь, не плачь, — видно было, что батюшка и сам смущён, но держался и растерянности своей старался не показать. — Слава Богу, что живой! Раз выжил, значит, жить будет долго! — и, пристально посмотрев в упор на Зырянова, спросил у него: — Не так ли, солдат?

И Лёшка, окончательно ошалевший от происходящего, поспешил согласно кивнуть отуманенной головой.

С дымящимся кадилом в руке подошёл дьяк, и панихида началась.

Вернувшись из Фатежа, они прямиком направились на сельское кладбище. В недоумении и растерянности стоял Зырянов возле могилы матери с простым деревянным крестом в изножье. Он попытался вчитаться в начертанные на кресте слова и цифры дат, однако, совершенно не воспринимая смысла написанного, ясно испытывал только одно — в нём всё сопротивлялось, отказывалось принимать реальность происходящего. А свежий холмик, ощетинившийся мягким ёршиком густой зелени, обнадёживающе увиделся вдруг непрополотой огородной грядкой, бесхозно заросшей сорной травой: жёлтую кудрявую головку вытянула сурепка, сочная осот-трава высунулась нагло из чёрной земли, кустиком топорщилась мелколистная жгучая крапивка, в шершавых мохнушках ширица, бледносерая лебеда опять же…

Склонился, как в детстве, над заросшей грядкой — дёрнул сурепку, осот на обрыве сверкнул молочным ободком, ожгла крапивка пальцы.

Нехай-нехай! Оставь! — тётя Оля одёрнула, вернула в действительность. — Это я по осени усё повытягиваю. Люся из Курску обешшала семян привезть. Травка така-то специальна есть. Её и посеем, и будет у нас