Поначалу она смотрела на меня настороженно, однако доброе молодое лицо выдавало мягкость и жизнерадостность характера. Всматриваясь в него, я узнавала черты любимого и не могла сдержать улыбки. Бледность кожи, высокий лоб, чуть удлиненный разрез голубых глаз не оставляли сомнений: Алексей – ее сын.

Мы начали лепить пироги, а ночью, после многолюдного веселого застолья расположились рядом среди оранжевых диванных подушек. Марина долго расспрашивала меня о семье, а потом поведала историю рождения Алексея.

Быть может, позже женщина жалела о своей несдержанности, но мне показалось, что она не запомнила разговор. Наутро я ничего не сказала об услышанном ни ей, ни ее сыну.

Рассказ Марины

Далёким весенним вечером я пропадала в Сети и по ошибке поинтересовалась дачными душевыми кабинками у человека, не имевшего к ним никакого отношения.

Почему мы с Демидом зацепились виртуальными языками, одному Богу известно. Мы были абсолютно разными. Кроме, наверно, врожденной интеллигентности, кроме привычки к ночным бдениям и дневному сну, кроме отрицания брака. Кроме астмы, которая периодически усложняла наши жизни и за которой удобно было прятаться, оправдывая ею лень и бездействие. Кроме, кроме… Словом, несмотря на глобальные различия, у нас нашлось много общего.

Между тем я, безработный менеджер, была подкована хорошим образованием, а моего собеседника отчислили из института в самом начале светлого пути. Однако это не мешало ему считать себя лучшим программистом Отчизны и не терпеть возражений.

Подобные мелочи не имели значения: Демид радовал меня как близкая по образу жизни противоположность.

Мне нравилось льстить ему: от потока комплиментов Демид расцветал и воображал себя гением. Я благодушно смеялась за кадром.

«Мы можем всё, пока не попробуем что-то сделать», – сказала я ему однажды скептически. Демид против ожидания не рассердился, а расстроился, и тут же впал в другую крайность. Посыпались бесконечные жалобы на неудавшуюся жизнь. Я говорила: «Иди хотя бы учиться!» Но после обиды, нанесенной институтом, Демид отрицал государственное образование и утверждал, что оно не добавляет ума и что без него человек может развиваться успешнее.

«Каковы результаты?» – спросила я. Демид смиренно пожаловался, что его не взяли даже в кочегары. Я пожалела о своих насмешках и начала успокаивать его, доказывать, что жизнь многогранна. Этим я внушала оптимизм самой себе. Но Демид патологически страдал от одиночества и непонятости. Среди людей чувствовал себя хуже, чем в пустой квартире, и называл толпу пушечным мясом, обезличенной неуправляемой рекой.

Я отвечала: «Ты не ощущаешь себя частью так называемого пушечного мяса. Себя одного среди людского моря ты мнишь личностью, поэтому тебе одиноко». Но Демид не слушал меня и желал, как в известной песне, «схватить автомат и убивать всех подряд» или «покончив с собой, уничтожить весь мир».

«За что?» – недоумевала я.

«Кругом бессмысленное и враждебное быдло. Недавно компанией пристали ко мне с кулаками. Скажи, за что? А ведь они не знали, кто я, какой человек и что я сделал для страны. Они просто пьют».

Исходя из его слов, я представляла Демида разочарованным в жизни военным лет тридцати четырех. Мне казалось: в пустой комнате на продавленном диване, одетый в потертый камуфляж, полулежит с ноутбуком всеми забытый, пострадавший за Родину герой. Хотелось его чем-то ободрить.

«Любовь лечит то, о чем ты говоришь, – написала я. – Но мы с тобой ее не знаем!»

Демид ответил: «Любоff- это самообман. Все в ней лживо и ненадежно. Главное – не дать чувству захватить себя, не поддаваться на провокации. Потому что от любви жизнь в конечном итоге становится только хуже».

Его слова звучали будто бы с высоты недосягаемого опыта и вызывали уважение.

Я спросила: «А как ты общаешься с женским полом? Ведь если человек по душе, волей-неволей он становится близок… Не может быть, чтобы все девушки были тебе противны».

«Не все, конечно, – ответил он. – Ты ведь встретилась!»

Почувствовав зарождение симпатии, я на мгновение задалась вопросом: для чего я общаюсь с этим мрачным типом? Но Демид продолжал беседу, и я машинально отвечала ему.

Демид говорил: «Меня не покидает ощущение, что ползу по шпалам, а надо мной проносятся поезда. Они идут мимо, мимо… Это моя жизнь. И мне не хочется жить».

«Почему же ты не покончишь с собой? – холодно спросила я. – Мог бы одним движением избавить себя от необходимости существовать».

Демид ответил, что умереть немедленно ему мешает острое желание посмотреть, как в 2029-м году рухнет ненавистный мир. «Вдруг доживу», – улыбнулся он.

Огромный астероид якобы должен был столкнуться с Землей, и Демид с радостью ожидал обещанную учеными космическую катастрофу.

В связи с темой катаклизмов я решилась рассказать Демиду о том, как после несчастного случая побывала на грани жизни и смерти. Как почувствовала, что душа отлетает… Как боролась, а потом иссякли силы, и навалилось безразличие… Как я поняла, что смерть-это совершенно не страшно…

«Я тоже не боюсь, нет смысла бояться неизбежного!» – гордо сказал Демид.

Я удивилась: «Ты понял, о чем я? Я говорю о моем личном, о пережитом! Я училась заново ходить, превозмогая дикую боль… И ты даже не спросишь, что со мной случилось?!»

Он проигнорировал вопрос. Демид слышал только себя, не интересуясь внутренним миром и состоянием окружающих. Он жил, ни о ком не заботясь, страдал от чувства ненужности, брошенности, одиночества и испытывал искреннюю обиду на судьбу.

Словом, оптимизм и чуткость депрессивному Демиду не привились, и мне надоело читать его эгоистическое нытьё. Я стала забывать собеседника и забыла бы его совсем, если бы однажды мне на почту не пришла реклама сайта эротических рисунков.

Я восхитилась изысканностью безымянных творений, скопировала несколько на свою страничку и немного пошалила: отметила на них виртуальных друзей. Все молча удалили компроматы, лишь один Демид подписался под ними. Поэтому наутро я загрузила новую картинку и отметила новгородца в роли утопленника, а себя – в роли спасающей его русалки.

Демид взбодрился, забыл о смертельных астероидах и тоже начал отмечать меня на рисунках. Я стала прекрасной феей, а он – обвивающим мои ноги пушистым котом.

Потом фантазия разыгралась сильнее, и Демид прислал мне душевные песни с намеком: «Это о нас». И я убедилась на собственном опыте, что женщина любит ушами.

Снова понеслась переписка. Вскоре мы с Демидом уже не могли ни пробудиться, ни уснуть друг без друга – как бы неестественно это