не обидел ни души. Я всегда подсаживался к нему и, когда наливал себе кофе, наливал и ему тоже. Как-то он пришел и спросил: «Как поживаешь?» – я ответил: «О, не слишком-то хорошо». Задумался о чем-то, кто-то меня тогда расстроил. А он говорит: «Кто это тебя достает? Я ими займусь!» И я такой: «О нет, все нормально, я все улажу», ведь я-то знал, что он сделает или наймет кого-то. Люди просыпаются с перерезанными глотками, вот я о чем. Ну, он ведь из долины Сан-Луис. С ним шутки плохи. Пусть он никого в жизни и не обидел, еще не значит, что он не может это устроить, даже если сделает это не своими руками.

К столику подошла официантка с двумя большими тарелками со свиными отбивными и картофельным пюре с подливой, с зеленой фасолью и яблочным соусом. Поставила их перед Макферонами и повернулась к Шрамму.

– А ты что будешь?

– Я об этом еще не думал.

– Тогда я попозже подойду.

Шрамм посмотрел ей вслед, огляделся, бросил взгляд на соседний столик.

– А меню здесь больше не дают?

– Оно над прилавком, – сказал Рэймонд. – На стене.

– Мне казалось, раньше меню раздавали.

– Теперь оно наверху.

– А меню такие дорогие?

– Не знаю, насколько дороги меню, – сказал Рэймонд. – Ты не возражаешь, если мы поедим?

– Нет. Черт! Не ждите меня!

Он изучал меню, выведенное печатными буквами на картонке над прилавком, а братья Макфероны склонились над тарелками и принялись есть. Он потянулся в карман брюк, достал синий платок, высморкался, прикрыв глаза, затем свернул платок и убрал обратно.

Официантка вернулась, долила им кофе. Шрамм сказал:

– Мне просто гамбургер с картошкой фри и кофе, если можно.

– Если хотите десерт, лучше сказать сейчас.

– Вряд ли.

Она переместилась к другому столику, подлила кофе там и пошла дальше.

– А когда похороны? – спросил Гарольд.

– Не знаю. Я даже не знаю, нашли ли его родню, – ответил Шрамм, – чтобы сообщить о его смерти. Но многие захотят прийти.

– Люди его любили, – заметил Рэймонд.

– Да, любили. Но вот поди ж ты. Не знаю, слыхали ли вы такое. В то время старина Джон ухлестывал за женой Ллойда Бейли. Я сам видел их разок, они были в ее новом «бьюике», прятались в кювете у железной дороги возле перекрестка Даймонд-Ти: фары выключены, «бьюик» слегка подпрыгивал на рессорах, а радио приглушенно играло что-то мексиканское из Денвера. Что ж, мистер, им было неплохо вдвоем. Ну, той осенью старина Джон и женушка Ллойда решили сбежать в Креммлинг, что за горами, где и устроились в номере мотеля. Жили вместе как муж и жена. Но там нечем было заняться, если ты не охотник и не хочешь завалить оленя или лося. Просто захолустный городишко у реки, а не вылезать из широкой постели в мотеле может быть утомительно, даже если и удалось оплатить номер чужой кредиткой. Так что вскоре они вернулись домой, она отправилась к Ллойду и спросила: «Пустишь меня обратно или хочешь развестись?» Ллойд залепил ей такую пощечину, что у нее голова закружилась, и ответил: «Вот так, теперь можешь вернуться». Потом Ллойд отправился с ней в пьяные бега. Они добрались до Стимбот-Спрингза, кажется, и повернули обратно. Приехали домой вместе. Думаю, они до сих пор не расстались. Ллойд сказал, ему потребовался двухнедельный запой, чтобы вымыть старину Джона Торреса из своего организма.

– А из организма его жены? – уточнил Гарольд.

– Этого я не знаю. Он не говорил. Но одно я знаю точно. Старина Джон умел доставать людей.

– Не думаю, что теперь он кого-то достанет.

– Нет, сэр. Похоже, его деньки закончились.

– И все же, видимо, он свое взял, – проговорил Рэймонд. – Он неплохо побегал.

– О, это уж точно, – согласился Шрамм. – Немногие смогли лучше. Я всегда был высокого мнения о старине Джоне Торресе.

– Все были, – поддакнул Рэймонд.

– Не знаю, – сказал Гарольд. – Не верится, что Ллойд Бейли высоко его ценил.

Гарольд опустил вилку и оглядел переполненную забегаловку.

– Интересно, что там с моим тыквенным пирогом, принесет она мне его?

Доев ланч, Макфероны оставили на столе деньги для официантки и перебрались в соседнее помещение – аукционный зал, где в час дня должны были начаться торги. Они вскарабкались по бетонным ступеням, уселись на места на трибунах по центру и огляделись. На площадке внизу находился железный загон с песчаным полом, по обе стороны от площадки – стальные двери, и аукционист с микрофоном уже сидел на специальном помосте над площадкой рядом с секретарем, оба лицом к трибунам, и весь скот был рассортирован по стойлам.

Места начали заполняться мужчинами в шляпах или кепках, были и несколько женщин в джинсах и ковбойских рубашках, и в час дня аукционист прокричал:

– Дамы и господа! А теперь тихо! Давайте начнем!

Помощники пригнали четырех молодых баранов, один из них успел сломать в стойле рог, и теперь у него с головы капала кровь. Бараны покружили по площадке. Никто их особенно не хотел, и в итоге всю четверку продали по пятнадцать долларов за каждого.

Затем одну за другой привели трех лошадей. Первым вышел крупный семилетний чалый мерин с белыми пятнами на животе, перетекавшими на переднюю часть задних ног.

– Парни! – закричал работник постарше. – Это хорошо объезженный конь. На нем сможет ездить каждый, но достанется он только одному. Парни, сейчас он походит и покажет себя. Он не боится скота. Семьсот долларов!

Аукционист подхватил: говорил нараспев, стучал молотком по столу, следил за временем. Человек в первом ряду дал знак, что готов заплатить триста.

Работник взглянул на него.

– Отдам за пятьсот.

Аукционист повторил, и мерина в итоге продали за шестьсот двадцать пять своему же хозяину.

Потом продавали аппалузскую лошадь[3].

– Парни, это молодая кобыла. Не жерёбая.

Затем вывели вороную кобылу.

– Она совсем молоденькая, парни. Около двух лет, необъезженная. Такой мы ее и продадим. Триста пятьдесят долларов!

После лошадей начался аукцион крупного рогатого скота, ради чего и пришло большинство людей. Первыми продавали старых животных, потом пары коров с телятами, быков на убой и наконец стада телят и годовалых волов. Их выгоняли из одной двери, держали на площадке на время аукциона, заставляли кружить там, чтобы показать с лучшей стороны, а потом двое работников тыкали в них белыми электрошокерами, подталкивали к металлической двери напротив, чтобы команда загонщиков за площадкой их рассортировала. Каждый загон был пронумерован белой краской, чтобы животные не смешивались, у всех были желтые бирки на бедрах, обозначавшие их принадлежность. На стене над металлическими дверями электронные табло показывали общий вес