Мы не поладили по принципиальному вопросу: как жить дальше и как строить общую жизнь. Не совладав с самолюбием, я поставил ей ультиматум: либо она слушается меня, подчиняется мне полностью, не спорит и поддерживает меня во всем, либо никогда больше меня не увидит.

«Опять ты об этом! – воскликнула она разочарованно. – Я – не мусульманка! Я и так всегда смотрела тебе в рот, ловила каждое слово, восхищалась «Ах, мой Алеша!» Тебе мало, ты хочешь сделать из меня вещь».

«Значит, ты не летишь со мной? – тихо, срывающимся голосом уточнил я. – Вы жили бы на безопасном теплом берегу, в уютной квартире».

«Нет».

Она сказала это так просто и обыденно, словно отказалась от тарелки супа. Словно не понимала, что перечеркивает всё наше будущее.

Ее неустойчивая душа тянулась к силе мужчины, хотела чувствовать в спутнике стальной стержень, но не умела жить со мной в согласии. Дополнительно к нашей Олесе нужна была ее собственная, обособленная жизнь, ее родной Питер, ее непонятные мне друзья самых невообразимых профессий, ее работа гида-экскурсовода, приводившая меня в бешенство. Олеся оставляла Данилу родственникам и моталась по свету на автобусе в компании двух молодых водителей, рассказывая сказки восхищенным туристам, а по возвращении ее квартира была полна цветов и заграничных яств.

Она ходила в театры и на творческие вечера, что-то жарко обсуждала с друзьями, сидя в кафе… и не хотела жить в Африке.

«Хорошо, – ледяным тоном бросил я, – тогда это тебе на память», – и протянул ей бархатную бордовую коробочку.

Она в свою очередь протянула мне небольшой белый пакет, содержимое которого снаружи напоминало книгу. «Ты скажешь, что тебе это не нужно, но пусть будет, – прошептала она. – Я слишком боюсь за тебя, любимый!»

Я чувствовал: помедлив еще минуту, я не смогу расстаться с ней. Горло тисками сжимала жалость. Я порывисто чмокнул ее порозовевшую щеку: «Прощай». Она изумленно взглянула на меня, и, прежде чем успела что-либо сказать, я ушел в поле регистрации – туда, куда она не могла зайти.

Я наблюдал, как осторожно она открывала подарок, как округлялись и наполнялись слезами ее глаза. Я знал ее страсть к символическим вещам и с горьким наслаждением сыграл на ее чувствах. В коробке находился золотой кулон с бриллиантами: в виде изысканной, витиеватой буквы «А».

Она молча стояла возле белой колонны, испуганно и растерянно глядя то на кулон, то на меня, и ее большие зеленые глаза издали разрывали мне душу. Я знал: она долго будет плакать над моим подарком.

Я отвернулся и как можно скорее ушел, чтобы не смалодушничать и не остаться в ее гордом свободомыслящем городе.

Тогда мне казалось, что это – единственно возможный ход событий. Я надеялся, что она понимает: слова и даже поступки ничего не значат. Важны лишь любящий взгляд, тайная слеза в покрасневших, саднящих глазах и давящая потребность забыть весь мир. Внутри разрасталась смертельночерная пустота, съедавшая обессиленную плоть. Невероятным казалось то, что два часа назад я был здоров и строил планы на будущее.

Я не отвечал на звонки Олеси, но, как лекарство, прижимал к груди вибрирующий телефон, представляя биение ее сердца и чувствуя, как с каждым прошедшим гудком она все более отчаивается.

Чтобы отвлечься от навалившейся боли, я начал вспоминать нашу поездку в деревню и огромное, – на четверть неба, – заходящее за озеро солнце. Ярко-желтые блики отражались в неподвижной плотной воде, а светлые волосы Олеси пахли после бани березовым дымом. Береговые черемухи бросали на ее разрумянившееся лицо легкие вечерние тени. Мы вновь и вновь тонули друг в друге, а в перерывах с азартом обсуждали, каким будет наш общий дом…

Дом давно существовал, но мы не смогли в нем ужиться. Им стала трехкомнатная петербургская квартира в Озерках, – просторная, модная, с двумя санузлами, один из которых я построил собственноручно.

Пока не закончился ремонт, нас с Олесей прочно объединяли разработки интерьера, выбор стройматериалов, обоев и кафеля, затем – поиск подходящих диванчиков и прочей мебели. Когда все закончилось и осталось лишь наслаждаться жизнью, на нас снежными комьями покатились неувязки. Олеся переключилась на другие виды созидания, не относившиеся к дому, и вернуть ее внимание мне не удавалось. «Да, да, любимый», – рассеянно говорила она, глядя сквозь меня, не слыша моих слов, и машинально лепила пирожки с мясом. Старалась скорее закончить текущие хлопоты по хозяйству, чтобы мы с Даней оставили ее в покое и она могла бы вернуться к своим – не касающимся нас – делам.

«А не начать ли новое строительство, – внезапно подумал я. – Мы не способны спокойно жить, зато отлично вместе создаем – дома… детей… сады…»

Эта успокоительная мысль понемногу начала возвращать меня к жизни, и следом я вспомнил, как год назад торопился на Таити.

Решение о свидании с Олесей в Полинезии я принял в Северном море, когда судно еще шло в Европу с грузом апатита.

Ветра практически не было, весеннее утро радовало глаз. Как обычно, я один стоял третью ночную вахту – с четырех до восьми утра. На мосту находились старший помощник капитана и ученик штурмана.

В механическом отсеке я занимался делами по своему заведованию, изредка заходил в ЦПУ покурить, глотнуть кофе и не замечал никаких толчков. В начале девятого сдал вахту четвертому механику Евгению и отправился в кают-компанию, где меня поджидал старпом. На завтраке мы обычно беседовали за жизнь, благо остальные члены экипажа подкреплялись раньше и отвлекать нас было некому.

Небольшого роста, разговорчивый здоровяк Константин обладал широкой душой, любил растекаться в длинных рассказах о своих необычных походах и всегда находил внимательных слушателей. Кроме того, он заметно тянулся к чудесному, верил в бога, в приметы, и я, глядя на его рыжие усы, с умилением вспоминал, как занятно болтала с ним Олеся – в дни, когда нам всем доводилось встречаться.

Тем утром старший помощник был нервозен и сразу спросил:

«Алексей, а можно ли, двигаясь полным ходом вперёд, дать полный назад?» Я устроил ему маленький ликбез, не придав, однако, значения вопросу.

Ближе к вечеру я наткнулся на штурманского ученика и поинтересовался, как проходят практические занятия. Тот рассказал, что на утренней вахте мы задели рыболовное судно.

Придя в порт назначения и спустившись на причал, на левой «скуле» корабля я отчётливо увидел обширную вмятину, имевшую опасно неровные края.

Устранение неполадок сильно задержало нас на пути в Полинезию. Однако в подобных случаях я считаю, что нам повезло. Когда-то в Тонкинском заливе я видел,