солнце встало. Тот, что спал, открыл рот и сказал да, похоже, — а тот, что не спал, наоборот, не откликнулся, только листал, улыбался, смотрел, кок отдаляется эта фигурка неведомой девушки — это во сне, наяву же он видел единственный текст, от неё сохранившийся. Я вдруг подумал (усталость, бессонная ночь, алкоголь), что не спит из них именно тот, на диване, который ответил. Я сказал ему: ты чревовещатель, что ли? И спящий ответил: нет, Амадео (неа, нисколько, ничуть, как-то так, это вряд ли, увы… даже, может, «отнюдь»?). А неспящий взглянул на меня, прижимая журнал и как будто боясь, что отнимут, и снова погрузился в чтение (было бы там что читать! — подумал я, — в журнале-то Сесарии Тинахеро!). Я опустил глаза и кивнул. Держи хвост трубой, Амадео, сказал один из них. Мне на них даже смотреть не хотелось. Но я посмотрел. И увидел двух пареньков, один спит, другой нет, и спящий сказал, не унывай, Амадео, мы найдём тебе Сесарию, даже если для этого придётся перевернуть каждый камень на севере Мексики. Я раскрыл пошире глаза, изучил их с головы до пят и сказал: да я не унываю, ради меня не убивайтесь. И спящий сказал: убиваться никто не намерен, мы, Амадео, будем искать с удовольствием. Я повторил, ради меня не надо. Спящий рассмеялся — то есть, в горле у него родился звук, который можно было принять и за смех, и за храп, и за душащий кашель, — и сказал: мы хотим это сделать не ради тебя, Амадео, а ради Мексики, ради Латинской Америки, третьего мира, для всех наших девушек. Шутка? Не шутка? Сказав это, спящий вздохнул странно и глубоко, будто всеми костями, и добавил: мы найдём Сесарию Тинахеро, и ещё мы найдём полное собрание сочинений Сесарии Тинахеро. Сказать вам по правде, меня взяла дрожь, я взглянул на того, кто не спал и по-прежнему изучал единственное существующее в мире стихотворение Сесарии Тинахеро, и сказал ему: по-моему, с твоим другом происходит что-то не то. Он поднял голову и взглянул так, будто я был по другую сторону стекла, или сам он — по другую сторону стекла, и сказал: всё нормально, ничего не происходит. Несчастные психи! Во сне говорить совершенно нормально! Давать во сне обещания тоже нормально! Я обвёл взглядом стены, комнату, книги, фотографии, пятна на потолке, и теперь уж я сам видел их как по ту сторону стекла — глаза у одного открыты, у другого закрыты, но смотрят оба, куда они смотрят? На что? Внутрь? Наружу? Не знаю-не знаю, но оба бледны, как на Северном полюсе, так я им и сказал, спящий шумно вздохнул: Северный полюс спустился на Мехико, Амадео, так он сказал, и я испугался: вам холодно? Вопрос риторический, а, впрочем, практический — если замёрзли, то я бы сварил кофейку, — но риторический больше, в конце концов, если замёрзли, достаточно лишь отодвинуться от окна, я сказал: неужто оно того стоит? Неужто ради этого стоит возиться? — и спящий сказал: СИМОНЕЛЬ. Тогда я поднялся (хрустели все кости) и подошёл к окну позади обеденного стола и открыл его, перешёл к следующему — центральному — окну и открыл его тоже, а потом подошёл к выключателю и выключил свет.
III. ПУСТЫНИ СОНОРЫ (1976)
1 января
Сегодня вдруг осознал: то, что я написал про вчера, я на самом деле писал сегодня. Всё «31-е декабря» я писал 1-го января — то есть, сегодня. А всё тридцатое — тридцать первого. То есть, вчера. Всё, что напишу про сегодня, я напишу только завтра, и это-то завтра будет «сегодня», оно же «вчера», но наступит оно только завтра: ещё не видимый день. И достаточно с этим, а то можно зарапортоваться.
2 января
Выехали из Мехико. Чтобы развлечь компанию, я стал задавать вопросы на эрудицию. Учитывая современный мексиканский уровень литературоведческих знаний, эти вопросы можно считать загадками или задачками, которые далеко не всем по зубам. Начал с лёгкого: что такое верлибр? Голос разнёсся в машине как из репродуктора.
— Свободный стих без фиксированного числа слогов, — сказал Белано.
— А ещё что?
— Без рифмы, — сказал Лима.
— А ещё?
— Без правильного чередования ударных слогов, — не сдавался Лима.
— Ну ладно. Тогда посложнее. Что такое тетрастих?
— Что? — переспросила Лупе, сидевшая рядом со мной.
— Метрическое построение из четырёх строф, — сказал Белано.
— А синкопа?
— О господи, — сказал Лима.
— Не знаю, — сказал Белано, — Потеря сознания?
— Холодно, холодно. Сдаётесь?
— Синкопа — это выпадение звука или комплекса звуков в середине слова. Пример: да в полымя из огня. Но продолжим. Теперь что-нибудь полегче. Что такое секстина?
— Шестистишная строфа, — сказал Лима.
— А ещё?
Лима с Белано пробормотали что-то, чего я не понял. Их голоса растворялись в салоне «импалы». Потому что этого недостаточно, сказал я и объяснил, что ещё. И, подумав, спросил: что такое гликонический стих (это такой античный размер, представляющий хори-ямбический стих, состоящий из трохея или спондея и двух дактилей или спондеев), или гемиэпес (опять же в древнегреческом стихосложении, первая часть дактилического гекзаметра до цезуры в третьей стопе стиха), или фоносимволизм (независимое значение, приобретаемое словом или стихом исключительно за счёт звучания). И Белано с Лимой не дали ни одного определения, уж не говоря о Лупе. Поэтому я спросил, что такое эпанортоз — фигура в риторике, когда человек возвращается к сказанному и сам себя поправляет, уточняя, а то и опровергая предыдущее высказывание, и ещё что такое пифоямбический (они не знали), мимиямбический (не знали), гомеотелевтон (не знали) и парагога (знали, причём были уверены, что поголовно все мексиканские и большинство латиноамериканских поэтов парагогичны). Тогда я спросил, знают ли они, что такое гапакс (а точнее, гапакс легоменон) и, поскольку никто не знал, пришлось сказать. Гапакс — это лексикографический метод анализа с ориентацией на слова, которые встречаются в данном корпусе текстов или в языке данного автора только один раз. Все призадумались.
— Теперь задай нам что-нибудь полегче, — сказал Белано.
— Пожалуйста. Что такое заджаль?
— Ух! Какой же я тёмный, ничего не знаю, — сказал Белано.
— А ты, Улисес?
— Похоже, что-то арабское.
— А ты, Лупе?
Лупе посмотрела на меня и ничего не сказала. На меня напал приступ смеха, видимо, оттого, что я перенервничал, но про заджаль всё-таки объяснил. Успокоившись, я сказал Лупе, что смеюсь не над ней, тем более не над её необразованностью (прямо как из деревни), а надо всеми нами.
— Ну ладно, а что такое сатурнов, или сатурийский, размер?
