В палате, когда Баламир стал развязывать принесённый Погорельцевым узелок, оттуда выпало письмо Шафики. Она, видно, перепачканными в машинном масле руками писала его прямо на станке. Этот промасленный, исписанный карандашом клочок бумаги наполнил сердце Баламира таким теплом, какого Баламир никогда ещё не испытывал.

«Дорогой Баламир, я сегодня не смогу прийти, ты уж не сердись, ладно? Через несколько минут начнётся цеховое комсомольское собрание. Принимаем в комсомол Карима Шаймарданова, Сеню Крылова, Фариду Хайруллину, Басыра Калимуллина. Второй вопрос – оказание помощи МТС, той, где сейчас товарищ Назиров. Третий – развёртывание предмайского социалистического соревнования. И ещё – о проведении последнего тура зимнего спорта.

Товарищи ждут твоего скорого выздоровления. Завтра тебя навестит целая делегация.

С приветом, Шафика».

Баламир уже всем существом своим был на заводе… Через два дня Баламир выписался из больницы. Едва он вышел на свежий воздух, у него закружилась голова. Шафика успела подхватить его под руку.

– Что с тобой, Баламир?

– Ничего… Уже прошло.

Даже в машине Шафика не решалась выпустить его руку из своей. У парадного их ждали бабушка Баламира с Ольгой Александровной.

7

– Отец, мне с тобой поговорить надо, – сказал Ильмурза только что вернувшемуся с завода Сулейману.

– Мы уже, сынок, не раз и не два толковали. И всё попусту. А теперь, когда села на мель твоя лодка, снова отец понадобился? – нахмурился Сулейман. Чёрная гущина бровей низко нависла над сердито поблёскивавшими глазами.

– Что было, то прошло и быльём поросло, отец, – сказал Ильмурза, опустив голову. – И близок локоть, да не укусишь.

– Нельзя разве, га?.. То-то и оно, что нельзя! – вырвалось у Сулеймана с горьким торжеством.

«Не таким, как ты, против правды не удавалось устоять!» – подумал он, всматриваясь в чёрные прищуренные глаза-буравчики сына.

– Вот что, друг Ильмурза, – сделал Сулейман ударение на слове «друг», – имеешь сказать что-нибудь путное, как мужчина, – пожалуйста, выслушаю. Если ж тебе вилять охота, вот тебе дверь. Я устал, с работы пришёл, хочу отдохнуть…

Сверкнув белками, Сулейман хмуро, сбоку поглядел на Ильмурзу. Взгляд парня был устремлён вдаль. Мелко дрожала глубокая складка, надвое рассекавшая его широкий лоб. Сулейман вздохнул. Решая в молодости какую-нибудь трудную задачу, он и сам так же вот смотрел, будто искал чего-то, и так же на лбу у него дрожала складка. Только он был покоренастее сына, крепче стоял на земле и не выглядел таким франтом – ходил в коротком ватном пиджаке, в кожаных сапогах и такой же фуражке. А Ильмурза, правда, повыше его ростом и тоньше в кости, и одежда на нём другая – хороший костюм, пальто с каракулевым воротником – вылитый интеллигент. И всё же между ними, помимо внешнего сходства, была ещё и какая-то внутренняя, родовая близость. «Ведь и в тебе течёт ярая кровь Сулеймана, чего ж ты куражишься, подлец!» – сердито размышлял Сулейман.

– Хватит тянуть волынку, – с нетерпением бросил он.

– Погоди, отец. Не хватай за горло, – сказал Ильмурза без обиды и, оглянувшись по сторонам, подошёл к буфету, налил из графина воды и выпил.

Сулейман заметил, как дрожала державшая стакан рука. «Дошло… Переполнилось ведро…» – мелькнуло у него, но взгляд его ничуть не смягчился. Одна мысль заслоняла всё: или Ильмурза согласится с ним и, став перед народом, будет держать ответ, или вернётся в степи Казахстана, откуда сбежал, и вымолит себе прощение там. Другого пути Сулейман не видел и видеть не желал. А свернёт с прямой дороги в кусты, – что ж, его дело, но тогда пусть не называет Сулеймана отцом!

Ильмурза до конца проник в эту мысль отца. И каждый в семье Уразметовых, до суматошливой Нурии, стоял на этом. Не так давно, незадолго до его бегства на целину, Ильмурзе пообещали на заводе дать комнату, и он внушал себе, что без лишних сомнений расстанется с отцовским домом. Ни перед кем не надо будет ломать шапку. Но первое же серьёзное испытание заставило его отказаться от этой мысли. «Что из тебя станет, если начисто порвёшь с семьёй, с вырастившими тебя людьми? В кого ты превратишься?!» Ещё выходя из парткома от Гаязова, Ильмурза беспечно думал: «Ничего, проживу, не перевелись пока в Казани заводы. И дружки не перевелись». И тут же бросился к приятелю, завсегдатаю ночных ресторанов. Это был одноглазый, заметно лысеющий мужчина лет под пятьдесят. Когда Ильмурза посвятил его в своё дело, тот, как бы сочувствуя, спросил: «А зачем это тебя сдуру туда занесло?» И с места в карьер предложил Ильмурзе место заведующего базой. Для этого всего-навсего нужно было добыть хотя бы самую пустяковенькую бумажонку с прежней работы. «Чтобы залепить этим бельмом глаза бюрократу», – сказал он, глумливо расхохотавшись. Ильмурзе было не до смеху. Он опять побежал к Хисами. У того приятелей полно, авось выручат. Но Хисами даже не пригласил его на этот раз войти. «Не выйдет, парень, не обижайся, – отрубил он бесповоротно. – Самого вот-вот в каменный мешок запрут». Ильмурза поспешил разъяснить, что нашёл работу не на своём заводе, а совсем в другом месте, но, чтобы оформиться, нужна эта пустячная справочка. Но Хисами наотрез отказался помочь ему.

– Смотри, Хисами-абы, как бы не пришлось каяться! – зло бросил Ильмурза.

Ихсанов побледнел, нижняя губа у него задрожала, водянистые глаза ещё больше вылезли из орбит.

Подумав, Хисами велел ему заглянуть вечерком, и на другой день, когда Ильмурза пришёл, сунул ему справку. Повертев бумажку, Ильмурза сказал, что впервые слышит о таком заводе в Казани. Хисами даже не покраснел и ответил, что пока сойдёт. Ильмурза вспомнил слова одноглазого: «Хоть самую пустяковенькую…» – и опустил бумажку в карман.

– Только уговор, Ильмурза, я тебя не знаю, и ты меня тоже, – сказал Хисами, провожая его.

– Могила! – заверил Ильмурза и приложил руку к груди.

Одноглазый прочитал справку, сказал: «Прекрасно», – и назавтра же пригласил его на работу. И, рассмеявшись, напомнил, что магарыч потом. Но Ильмурза не пошёл ни на другой день, ни на третий. На четвёртый день одноглазый, встретив его мельком на улице, поинтересовался, почему Ильмурза не выходит на работу, и предупредил, что тёплое местечко может уплыть. Ильмурза солгал, что болел, и они условились встретиться завтра. Но наутро Ильмурза опять раздумал. С той минуты, как Ильмурза с ложной справкой в кармане вышел из дома Хисами, в его мозгу зашевелились никогда туда не залетавшие удивительные мысли. Как ни гнал он их от себя, они преследовали его, назойливые, как мошкара. Услышав, что вслед за Зубковым арестован и