«Вы что ж, товарищ инженер, хотите так вот налегке, точно не живой человек, а кукла, отправиться в путь? Закоченеешь ведь», – говорит. Я плету, что ботинки у меня на меху, а к шляпе в придачу есть волосы и воротник поднять можно. Засмеялась, чертовка. Видно, успела разглядеть, что не только меха в ботинках, даже тёплых носков не было. Потом велела подождать немного. Ноги начали стынуть. Танцую. Воротник поднял. Руки мёрзнут. Если так, думаю, и вправду закоченею. Вот потеха-то будет.

Пока я так приплясывал, эта самая тётка принесла два тулупа. Бросила тулупы на спинку саней и говорит: «Пойдёмте».

Вошли в один дом. Там она вручила мне старые валенки, впору семидесятилетнему деду форсить.

«Обувайтесь, говорит, фасон больно хорош», – а сама, чтоб не рассмеяться в глаза, отвёртывается к печке.

Что поделаешь, надел я дедушкины валенки. Зато всю дорогу и деда и тётку благодарил – ноги были, что в тёплом масле.

Гульчира упрекнула себя, что, провожая Азата, не подумала об этом.

– Выехали в путь, – продолжал он. – Тётка по-мальчишески вскочила на облучок. Свистнула. Конь добрый несёт, только головой покачивает… Ты ведь знаешь, деревню я видел только в кино. Едем, едем… Три часа. Пять часов. Десять часов. Кругом снег, белый… глаза режет. Бескрайняя, снежная равнина… Изредка покажется утонувшая в сугробах деревушка. Леса, оказывается, нет в тех краях. Деревни голые. Ни садочка, ни дерева порядочного не увидишь. Только на кладбищах берёзки стоят. И опять на десятки километров тянется слепящая белая степь. Я и не предполагал, что у нас в Татарии такие просторы.

Едем. Вдруг заяц пересекает дорогу. Эх!.. Скачет, только пятки сверкают. Лису видели. Сидит у дороги эдакая кокетливая сватья, уставила на нас свою ехидную мордочку. Жаль, что не было ружья, а то бы тебе прекрасный воротник привёз.

– Ладно, в другой раз подстрелишь, – вставила Гульчира.

– Я не привычен ездить на санях, – продолжал Назиров. – Вначале показалось хорошо, но потом голова закружилась. И замёрз. А тётку ничто не берёт, даже ворот тулупа не подняла. То посвистывает, то песню грустную затянет. А ты едешь, завернувшись в тулуп, по безбрежной степи. Впереди плавно покачивается дуга над головой лошади. Стучат копыта, шелестит шлея на широком крупе. «Далеко ещё?» – спрашиваю. «Да хватит», – протянула тётка нараспев.

«Я правильно почувствовала эту даль ночью, когда говорила по телефону с Азатом», – подумала Гульчира, но не стала перебивать Назирова. А он всё рассказывал:

– Долго ещё ехали, тётка и говорит мне: «Товарищ инженер, слазь с саней, пошагай-ка маленечко пешком. Ноги отогреются. В гору поднимаемся».

Смотрю – никакой возвышенности. Ровная белая степь. Я, похоже, вздремнул перед этим. В тулупе так хорошо. Совсем не хочется мне сходить с саней, но, чтобы не выдать себя, слез. Встал на землю и пошатнулся. Всё вокруг, как патрон карусельного станка, медленно кружится. Поясница онемела, ноги как деревяшки – двинуться не могу. «Держитесь за сани», – говорит тётка, а сама прикрывает уголком шали рот, чтобы скрыть улыбку. Взялся. Иду, а сам не вижу ничегошеньки.

А тётка моя смеётся. «Ступайте крепче, – говорит, – а то обратно повернут из мытээс. Ещё подумают, что привезла пьяницу какого. Беда, говорит, с этими городскими людьми, одного встречаешь, другого провожаешь. И тебя, видно, месяца не пройдёт, провожать придётся». И не стесняется ведь, чертовка, прямо так и ляпает. «Хоть на вид ты и крепкий, а коленки быстро подгибаются. Да и жене, говорит, не понравится здесь». Я сказал, что ещё холостяк, не поверила.

«Каждый начальник, когда приезжает в деревню, говорит так, а у самих в городе полное лукошко». Это, значит, детишек. В деревне слепых котят в старое лукошко кладут. Моя тётка и намекнула на это. – Назиров вдруг взглянул на Гульчиру. – Надоел я тебе, кажется, Гульчира?

– Нет, что ты, очень интересно. Мне нужно знать всё, всё. И про котят…

Назиров улыбнулся.

– Я, Гульчира, вроде того глупца, которого за копейку нельзя было заставить говорить, а за две – замолчать, – могу хоть всю ночь рассказывать.

– А как зовут эту тётку?

– Что-то такого имени я не слыхал. И ты тоже, наверное. Очень красивое имя… Ляйсенэ.

– Ляйсенэ?.. Первый весенний дождь…

– Выходит, так. Двое детей у неё, муж работает механиком в МТС.

– Погоди, не забегай вперёд. Как же добрались? И ночью ехали?

– Пришлось и ночью. К концу пути я к саням немного привык. И голова перестала кружиться. Какая это прелесть, Гульчира, зимняя ночная дорога. Небо чёрное-чёрное, звёзды с кулак каждая, сверкают будто драгоценные камни, а снег тёмно-синий от лунного света и облаков. В городе никто не обращает внимания на луну, – он кивнул головой на плывущую в тумане полную луну, – а в пути, лёжа в санях, ехать и глядеть на небо чертовски увлекательно. И взгрустнётся, и задумаешься. И петь хочется. Право… «А почему не видно лесных полос?» – спрашиваю. «На кнутовища поломали, – ехидно усмехнулась тётка. – Этими бы кнутовищами да нас самих…» – «А почему так?» – «Если, – говорит, – едешь на деревню по-настоящему работать, сам увидишь, а если только на гастроли, нечего и язык зря ломать. Всё равно в толк не возьмёшь».

– Колючий язык… Вот тебе и Ляйсенэ – первый весенний дождь, – сказала Гульчира.

– Стали мы приближаться к МТС, вдали показались огоньки. Смотрю, электрические!.. Я высунул голову из тулупа. Посреди степи сиял огнями целый город.

Ляйсенэ свистнула. «Здорово ты промёрз, видно. Все дядьки, как закоченеют в дороге, восторгаются этими огнями. А мой муж ругается. «Только возьмёшься за работу, а тут свет погас», – говорит. Ну-ка, милая, – хлестнула она лошадь, – поедем пошустрей, а то дядя инженер совсем озяб».

Трижды уже из конца в конец меряли они улицу, где жила Гульчира, и пошли в четвёртый.

– Почему-то Аланлинская МТС стала мне очень близкой. Захотелось увидеть и Ляйсенэ, и её мужа, и директора, и слепых котят в лукошке… – мечтательно произнесла Гульчира. – Если бы я туда поехала, нашлась бы мне там работа?

– Как не найтись, Гульчира! – радостно воскликнул Назиров. – Работы – море! – Он заглянул в её глаза с заиндевевшими ресницами. – Гульчира… Давай договоримся… Я не могу жить и не видеть тебя.

– И мне без