Урманов глядел вдоль лесной просеки, тянувшейся у огромного озера. Она пропадала где-то далеко-далеко на противоположном его берегу, будто вливаясь там в белёсое море – небо. На просеке сохранились обрывки проволочного заграждения, неподалёку лежал поваленный пограничный столб, а в двух шагах от него виднелась заросшая травой яма. Внимательно осмотрев всё это, Урманов подошёл к яме, опустился на колени и, вынув кинжал, сильными ударами взрыхлил на дне её землю.

Шумилин поднял пограничный столб, чтобы поставить его на старое место. Быстро выросла вокруг столба свежая земляная насыпь: над нею трудились все разведчики. Когда столб прочно стал на своё место, Урманов повернулся к бойцам и торжественно произнёс:

– Товарищи! Поздравляю вас с восстановлением государственной границы на этом участке! – Урманов, преклонил колено, как перед знаменем.

Остальные последовали примеру командира.

– Поклянёмся же, товарищи, что не выпустим оружия из рук, пока не уничтожим последнего фашиста.

Галим дважды поцеловал автомат. Вслед за ним поцеловали своё оружие все разведчики.

Со стороны озера послышалась трескотня автоматов. Там показался небольшой финский отряд. Разведчики быстро перемахнули просеку и, укрывшись за деревьями, дали ответный залп. Короткая стычка закончилась тем, что отряд был уничтожен, за исключением одного финна, которого разведчики решили оставить в качестве «языка».

Допросив пленного, Урманов приказал приготовить рацию. Он доложил командованию, что его разведчики вышли к государственной границе Союза ССР.

Немного погодя Касаткин взял две дощечки и аккуратно вывел: на одной – «СССР», на другой – «Финляндия». Вскоре они красовались на столбе.

– Старшина! – подошёл Урманов к Шумилину. Шумилин с готовностью распрямил плечи.

– Приказываю вам, Герою Советского Союза, лучшему солдату нашего подразделения, встать на первую вахту у пограничного столба великой Советской державы!

– Есть встать на первую вахту у пограничного столба великой Советской державы! – повторил приказание Шумилин и встал на пост лицом к Финляндии.

Джаббаров выпросил у Касаткина кисть и краски и ушёл в кустарник.

– Что ты там ещё надумал? – поинтересовался Касаткин.

– Так… ультиматум один! – ответил Джаббаров, не оборачиваясь.

Вскоре Галяви вернулся и приколотил к самому могучему дереву на высоте человеческого роста какую-то дощечку. Потом отступил на шаг, словно любуясь своей работой, взял под козырёк и только тогда предложил товарищам:

– Читайте!

На дощечке было написано: «Эта дорога ведёт в логово врага. Так уничтожим же врага в его собственном логове!»

8

А через несколько дней к границе подошли полки дивизии. С ними прибыла весть, что Финляндия приняла предварительные условия Советского правительства и что начиная с 8 часов утра 4 сентября прекращаются боевые действия на всех участках, занимаемых финскими войсками.

– Когда опомнились! – усмехнулся Галяви. – Наступи зайцу на хвост, – пожалуй, и тот на балалайке заиграет.

С финской стороны уже не доносилось ни одного, даже винтовочного, выстрела.

На другой день ровно в восемь часов утра Шумилин с Джаббаровым вышли на границу. Галяви, сбив прикладом прибитую им дощечку, отшвырнул её в кусты.

– А надо бы дойти до Хельсинки – перебить там всех фашистов, – не вытерпел он. – А то, смотришь, передохнут немного – и опять начнут бредить «жизненным пространством», «великой Финляндией до Урала».

По обе стороны границы уже стояли часовые. Увидев двух наших бойцов, финский часовой приветливо махнул им рукой. Но лицо Джаббарова оставалось по-прежнему хмурым.

– Вон как заигрывает, – кинул Галяви на финна. – А что у него на душе, кто его знает; научили его уму-разуму годы войны или он всё ещё пешка пешкой и готов выполнять всё, что ни прикажет ему начальство? За пять лет они дважды ходили на нас войной. Сколько ущерба нанесли нашей стране, сколько наших людей побили да покалечили! Никаких оснований не было у них ждать от нас пощады. Имею ли я право забывать своих товарищей, сожжённых термитными шашками?

– Я тебя понимаю, Галяви, – мягко сказал Шумилин и, точно успокаивая, опустил руку на плечо Джаббарова. – Понимаю, друг. Финский народ, не знавший за всю свою историю свободы, получил её в тысяча девятьсот семнадцатом году. А что может быть священнее свободы для всякого народа? И лучшая часть трудящихся Финляндии, конечно, поняла и оценила это. Но власть тогда забрала горстка агрессивно настроенных капиталистов, их прихлебателей и лакеев, именовавшая себя верхушкой общества. Они-то и погнали народ на войну. Всего несколько дней тому назад я сам призывал тебя беспощадно уничтожать захватчиков. Но сегодня обстановка изменилась. Финны приняли наши условия. В их внутренние дела мы не имеем права и не хотим вмешиваться. Пусть они сами устанавливают порядок в своей стране.

– Хорошо, если они на этот раз оценят сделанное им добро, – не сдавался Джаббаров. – А если…

– А это история покажет. Мы, советские люди, хотим, чтобы все народы жили дружно и в мире.

Как огромный оркестр, шумели корабельные сосны. Нетерпеливо шагая под ними, Галим поневоле прислушивался к их многоголосому шуму. То и дело он поднимал голову и смотрел вдоль ярко освещённой солнцем узенькой просеки.

Галим ждал. Ещё утром Мунира позвонила, поздравила с победой и радостно добавила:

– Еду в гости к тебе… да не одна. Готовь угощение!

И вот, чисто выбритый, в новом кителе и в новой фуражке, он стоит у дороги. Он был уверен, что Мунира приедет на машине, и в шуме сосен старался уловить гул мотора. Неожиданно на повороте показались четыре всадника. Когда в одном из них Галим узнал Муниру, сердце его чуть не выпрыгнуло.

Рядом с Мунирой ехали Лиза, Наиль и Ляля – теперь дивизионная связистка.

Мунира ударила серого в яблоках коня и выскочила вперёд, оставив своих товарищей позади, но, увидев улыбающегося Галима, резко осадила серого.

Галим уже ловил его под уздцы. Конь, почуяв твёрдую руку, скосил на Урманова умный фиолетовый глаз. Девушка заглянула в лицо Галима.

Гостей обступили разведчики. Особенно сгрудились они вокруг Наиля. Они давно знали его фамилию по очеркам, которые читали во фронтовой газете и в которых порой встречали свои имена.

– А кто здесь младший сержант Джаббаров? – раздался голосок Лизы.

Галяви выступил вперёд и, выкатив грудь колесом, выжидательно произнёс:

– Младший сержант Джаббаров – это мы.

– Вы? А я-то думала, что вы усатый. Соня любит усатых, – под всеобщий хохот сказала Лиза, протягивая ему пухлый конверт.

А Джаббаров, взяв конверт, ответил как ни в чём не бывало:

– За усами дело не станет! У таких молодцов, как мы, за месяц во какие усищи отрастают!

Гостей провели в палатку. Долго слышались оттуда громкие, оживлённые голоса, дружные вспышки смеха. Потом над лесом