Лёха был явно уже навеселе и готов отжигать.

Тёплое, тёплое море,

Жаркое солнце,

Синие, синие волны,

И пустынный пляж…

Пел он хорошо, и уровень выпускника музыкальной школы позволял ему вполне достойно держаться, продолжая солировать, даже когда песню подхватили и стали орать сразу несколько человек.

Голос у Лёхи был тёплый и мягкий на низких нотах и неожиданно чистый и ласковый наверху. Порывы ветра подхватывали его слова, унося в темноту леса, и возвращали обратно, уже смешавшись с треском дров в костре и приглушённым гулом разговоров.

Когда я вижу, как ты танцуешь, малыш, ты меня волнуешь.

Когда ты смотришь так серьёзно, малыш, я тебя люблю.

Когда ты робко меня целуешь, малыш, ты меня волнуешь.

Но не могу, не могу, извини, не могу.

«Но не могу, не могу, не могу»,

– орала под конец прыгающая толпа.

– Давай ещё! – выкрикнул кто-то. – «Батарейку»!

– Не, «Батарейка» не катит, – отозвался Лёха. – Не тот настрой. Но если хотите… «Хали-гали». Не аккордеон, конечно, но сойдёт.

– Да!!! – завопили все.

– Ну ок. Ловите!

Помню, было мне десять лет, и я копил на новый велосипед.

Я жил лишь этою мечтой, пока как-то раз не встретился с тобой.

Ты меня обворожила, погулять с собою предложила.

Я взял копилку и разбил и тебя в парк отдыха сводил…

Лёха вцепился в гитару так, словно это последняя шлюпка на тонущем корабле, и лупил по струнам с яростым азартом, будто хотел выжать из этой песни всё лето сразу – с жаром, ветром, смехом и лихой дерзостью, которая подталкивала подпевать, даже не зная слов.

Его нога отбивала ритм, плечи двигались в такт, и вся фигура дышала неуёмной, зажигательной энергией.

Так что на меня вдруг нахлынуло умиление: Лёха – всегда такой Лёха. Он просто жить не может без вот таких выступлений, публики, обожателей и обожательниц.

И как только он две недели просидел под домашним арестом и не сошёл с ума от отсутствия зрителей? Хотя, может, просто тренировал все эти свои номера на Мусе или на отражении в зеркале?

Хали-гали, паратрупер, нам с тобою было супер,

Супер восемь, хали-гали, мы с тобой всю ночь летали…

Войдя во вкус, он так отрывался не меньше часа, сыграв вполне себе полноценный концерт, и под конец даже согласился на «Батарейку» и «Евпаторию».

Я сидела чуть позади от «главной сцены», между Кирюшей и девочкой, вытащившей меня танцевать, и Лёха то и дело поворачивался к нам, проверяя, на месте ли я и в полной ли мере наслаждаюсь его фееричным представлением.

А потом небо стало светлеть, луна бледнеть, а народ расходиться. Хотя некоторые, самые стойкие, после того как Лёха всё-таки устал и сказал, что автографы раздаст завтра, снова врубили дискотеку.

Мы шли вдоль люцернового поля, только-только начинался рассвет, и, если не считать отголосков оставшейся позади музыки, вокруг стояла трепетная и нежная, как сон младенца, тишина. Воздух был прозрачным и влажным, люцерна отливала перламутром.

Гера с Кирюшей и Лёхой громко спорили о том, какой суперспособностью полезнее обладать – телепортацией или умением не спать.

Антон со своей девушкой плелись позади и постоянно останавливались, чтобы поцеловаться.

Лёха держал меня за руку, а я старалась идти как можно медленнее, думая о том, что умение не спать, конечно, полезно, но лучше бы придумали способность задерживать лето хотя бы на месяц, а ещё лучше, чтобы этот июль, люцерна и розовеющая в рассветных лучах луна над нами не заканчивались никогда.

– Если бы у меня была суперспособность, – сказала я, – то я бы сделала так, чтобы вы сейчас все замолчали и мы просто шли и любовались этим прекрасным утром.

– Заставить Лёху замолчать не может ни одна суперспособность в мире, – хмыкнул Гера.

– Нет, почему? Варя могла бы, – откликнулся Лёха. – Но она ещё маленькая, и её суперспособности пока не раскрылись.

– Как в «Людях Икс», – подхватил Кирюша. – Помнишь, там у некоторых силы в детстве вообще никак не проявлялись, пока стресс не бахнул? Может, Варе надо, не знаю… с крыши упасть?

– Ага, – фыркнул Гера. – Кинуть её в речку, чтобы открылась способность дышать под водой.

– Или как у Роуг, – продолжил Кирюша. – Та вообще жила себе спокойно, пока парня не поцеловала, и он чуть дуба не дал.

– Так это мы можем проверить на… Лёхе, – подсказал Гера.

– Нормально, – фыркнул Лёха. – То есть вам меня вот так в расход пускать не жалко?

– Ладно. – Я крепче сжала его руку. – Я согласна. Можем проверить.

– Да не, Варь, не стоит, – Лёха высвободил пальцы. – Зная тебя, боюсь, это точно может закончиться летальным исходом. Для меня, естественно.

– То есть ты сейчас честно признаёшься, что струсил?

– Я? – Он изобразил возмущение. – Я не струсил – это у меня инстинкт самосохранения сработал.

– Ага, – хохотнул Гера. – Мы тут все свидетели твоего инстинкта.

Лёха с достоинством задрал подбородок:

– Просто я ещё молод и перспективен, у меня творческие планы, карьера, фанатки… Зачем мне умирать в расцвете сил?

– Разве ты не знаешь, что для того, чтобы прославиться, нужно умереть молодым? – Я попыталась схватить его за руку, но он попятился.

– Не-не-не, – поднял ладони, отступая ещё дальше. – Эти ваши жертвоприношения во имя искусства точно не для меня.

– Так, погодите, – Кирюша достал телефон. – Нужно зафиксировать, что Лёха струсил.

– Не снимай! – Лёха показал ему кулак, от чего Кирюша ещё больше оживился:

– Мем: восемнадцать плюс? Я понял.

Но снимать продолжил.

Лёха остановился:

– Всё. Идите без меня. Я догоню.

Антон с девушкой обошли нас и, не обращая внимания, двинулись дальше.

– Э, нет, – развеселился Гера. – Варь, теперь ты точно должна его поцеловать.

Мы рванули почти одновременно. Я к Лёхе – он назад по дороге: сначала не особенно быстро, но, стоило мне ускориться, внезапно изменил направление и помчался прямиком в люцерновое поле. Парни разразились свистом и улюлюканьем:

– Загоняй его! Лови!

Мелкие стебли хлестали по коленям, утренняя роса моментально промочила ноги. Лёха петлял, как заяц, время от времени оборачиваясь, перед тем как сделать очередной манёвр.

Однако сдаваться я не собиралась. Он был быстрее меня, и открыто догнать его в поле не представлялось